Это все монтаж - Девор Лори

– Шейлин всегда была не в твоем вкусе.

Он пожимает плечами.

– А мне это откуда знать? – Он смотрит на меня с прищуром. – У нас будет секс?

– Нет, – говорю я, – но ты и сам это знал, так ведь?

– Мне понравилось в первый раз, – говорит он. – Тебе так уж точно понравилось.

– Ага, – говорю я, – нам было хорошо вместе, – а теперь осторожнее; кажется, пока что все идет неплохо. – Только все это в прошлом. Отправь меня домой, Маркус.

– Генри, – говорит он. – И надо было тебе выбрать сраного Генри. Почему не Брендан или, не знаю, кто-то из осветителей? Мне не так уж важно, с кем ты трахаешься, Жак.

– Значит, это личное? Из-за Генри?

Он хмурится.

– Да. Ты просто застряла посреди всего этого, а мне весело. – Он с минуту обдумывает свои слова. – Можешь просто сознаться во всем на камеру и выпутаться. Продюсерам это понравится.

Я слышу свою идею из его уст и понимаю, насколько плохо она звучит.

– Тебе это понравится. Твои рейтинги взлетят выше крыш, и все будут тебе так сочувствовать.

– Ты только что дала мне убедительную причину раскрыть тебя.

Вздыхаю.

– Просто сделай это. Что бы ты ни задумал, сделай это уже и прекрати мучить нас обоих. – Я знаю, что он не отступится. Я предпочла ему другого, и Маркус постарается скрыть это от публики.

Он садится на кровать и начинает разуваться.

– Я еще не решил, как именно поступить.

– Две девочки, которые хотят быть с тобой, или я. Чего тут решать?

Он откидывается на кровать, сложив руки за голову.

– Кендалл, которая здесь исключительно ради победы, и, если честно, мне не очень-то интересна, и Шэй – скажем так, меня очень-очень попросили оставить ее на шоу подольше, чтобы она стала следующей кандидаткой на главную роль. Шоу гонится за общественным одобрением. Так что ты запросто оказываешься самой интересной личностью.

– И какая история более удовлетворительна? Та, в которой мне разбивают сердце, или… – Я умолкаю, не хочу произносить это вслух, потому что тогда все сбудется.

– Или та, где двое бунтарей вместе уезжают в закат, – заканчивает он за меня. – Знаю, ты говоришь, что я тебе больше не нравлюсь, Жак, но мы с тобой очень похоже мыслим.

– У Генри столько самоненависти, что хватило бы на небольшую страну. Тебе совсем не обязательно из кожи вон лезть, чтобы ему досадить.

– Мне не обязательно ничего делать, – бросает Маркус. – Не обязательно заниматься ничем из этого. Тебе тоже. Только взгляни на нас. Мы привлекательные. Мы запросто находим романтических партнеров, так почему же мы тут?

– От отчаяния, – безэмоционально говорю я.

– За деньгами, – отвечает он. – Неужели Генри и правда заставил тебя поверить, что он себя ненавидит? Он презирает всех нас. Он пятнадцать лет только и думал, насколько он умнее, чем мы, только мы уходим с шоу и зарабатываем в разы больше, получаем больше внимания, чем он. Поэтому нас все время возвращают на шоу – хотят посмотреть, получится ли наверняка испортить нам жизнь в следующий раз. Нахрен его. Будь ты умнее, встала бы на мою сторону.

– Ага, твое снисхождение меня прямо покорило, – говорю я, но его слова цепляются за что-то у меня под кожей. Маркус ошибается, но не во всем.

– Что между вами с Генри произошло вообще? – не могу удержаться я. Хочу услышать, как он об этом расскажет.

– Да ладно, он же наверняка тебе все рассказал, – отвечает Маркус, но потом улыбается сам себе: – Хотя нет, наверное. Это не в его стиле. Он все еще винит меня во всем, что случилось с Шейлин, так ведь?

– В общем и целом да.

– Шейлин может говорить что хочет; мы с ней знаем, что произошло. Но Шарлотта и Прия пообещали мне главную роль, если скажу на камеру, что мы переспали, а мне совсем не улыбалось становиться чьим-то мужем в захолустном городке на Среднем Западе. Не знаю, с чего Генри все еще так бесится. Ну то есть знаю, но это потому что он думает, что всегда получает что хочет, но, как только я начинаю активно участвовать в игре, все сразу становится «нечестным».

Я не отвечаю, и он продолжает.

– Не верь даже на минуту, что у вас все по-настоящему, – говорит он, – с Генри. Сейчас ты можешь видеть во мне врага, но он против нас. Я тебе гарантирую, ты знаешь обо мне больше, чем о нем.

– М-м, – бормочу в ответ, отхожу в сторону и снимаю свитер. Остаюсь в черном лифчике. Маркус смотрит на меня, приподняв бровь.

– Ты же знаешь, как он играет? Рассказывает, что его отец – алкоголик, и характер у него довольно суровый. Мы благодаря этому сошлись. Он приносит с собой бурбон к бассейну в особняке, чтобы поговорить с тобой наедине. Рассказывает, что играл в группе, и убеждает тебя, что вы друзья.

Я сглатываю. Моя кровь вскипает, и я отворачиваюсь от Маркуса, чтобы он не заметил, как я во всем разбираюсь.

– Понятия не имею, о чем ты, – вру я. Он замечает мою ложь.

– Из нас с тобой вышла бы хорошая пара, – он поднимается с кровати и встает у меня за спиной, – мы отлично смотримся вместе. Одни только подписчики в соцсетях того стоят. Если обручимся года на два, можешь даже оставить себе кольцо. Продашь его потом, деньги разделим.

– Тебе так легко удается непринужденная жестокость. Не думаю, что ты – идеальный партнер, – говорю я, натягивая футболку. Я все еще прячу лицо. – Потому что ничто не исправит того, что ты сделал с Шейлин.

– Шейлин меня не понимала. У нее голова была набита дурацкими идеями о том, какими должны быть отношения, и теперь мы расхлебываем последствия ее решений. Мы понимаем друг друга, Жак.

Я молчу, позволяя тишине в комнате давить на меня.

– Я хочу спать, – говорю я наконец, залезая в кровать и все еще избегая его взглядом. Впрочем, я все равно позволяю ему устроиться рядом, чувствую его вес. Через три часа сюда заявятся операторы, чтобы снять наше утро. Может быть, если я закрою сейчас глаза, то смогу проснуться и забыть все это как страшный сон.

Я все думаю: а что, если он прав? Что все это закончится, и окажется, что я ошиблась? Что мне только казалось, что ясно все вижу, а на самом деле Генри все это время руководил мною из тени?

И тогда я стану такой же пустой, как Маркус.

Когда ее отправляют домой, Шэй принимает это с честью.

Церемония исключения проводится под Парижем, потому что, по словам Генри, снимать в городе им было позволено всего несколько дней. Здесь не то чтобы очень холодно, но я все равно мерзну в своем розовом платье с длинным рукавом, плиссированной юбкой и глубоким вырезом. Открытая кожа покрывается мурашками.

Маркус провожает Шэй до машины, и, после еще одного богомерзкого фальшивого тоста за двойку финалисток, ассистенты наконец отводят нас с Кендалл к нашим машинам. Я не ожидаю, что мы будем разговаривать, но она спрашивает:

– И что только они все в тебе нашли?

Я скучающе вздыхаю.

– Кто?

Она глядит на меня, поджимая губы.

– Маркус, – говорит она. – Рикки. Генри.

Удивительно, что я ничего не потянула в шее, учитывая, как резко я к ней оборачиваюсь. Но на ее лице нет эмоций. Она не выспрашивает подробностей о нас с Генри. Она ничего об этом не знает. Так что я отвечаю:

– Наверное, все из-за того, что я говорю, что думаю, а не играю в дурацкие игрища.

– Ты все воспринимаешь слишком близко к сердцу, – говорит Кендалл, изучая ногти. – Все язвишь и злишься и параллельно ненавидишь всех тех, кто не соответствует критериям личности согласно Жак Мэттис.

– Это еще что такое?

Мы стоим вдвоем и ждем машины, и я чувствую себя как выжатый лимон. Мы следим друг за другом, ожидаем, пока другая изменится, или попросит прощения, или сделает хоть что-нибудь, но все равно остаемся теми же людьми в тех же абсурдных обстоятельствах.

– Как думаешь, кого он выберет? – спрашиваю я.

Она чуть улыбается, закрыто, и снова на меня смотрит.

– Тебе-то какая разница? – спрашивает она в ответ. – Ты здесь только чтобы продавать книги.