— Кенан, забери младенцев, — приказываю я. — Мне нужно найти доктора Зиада.
Он яростно качает головой.
— Я...
— Салама, отдай их мне, — говорит Нур, и я поднимаю на нее взгляд, и мое сердце на мгновение замирает. Она невредима. — Они не могут здесь оставаться. Им нужен свежий воздух. Некоторые уже борются без своих инкубаторов.
Двое волонтеров стоят позади нее, и я передаю младенцев одному из них, пока другой поднимает картонную коробку.
— Если вы найдете доктора Зиада… — Нур останавливается, ее голос дрожит. — Скажите ему... скажите ему, что мы будем у него дома.
Я киваю и встаю, несмотря на трясущиеся колени. Обломки снова бросают меня в водоворот отчаяния. Больницы, в которой я провела все свои дни, больше нет.
Это кладбище.
Здание превратилось в камни. Волонтеры разбросаны по останкам, отчаянно пытаясь убрать обломки. Когда я приближаюсь, я слышу слабые крики тех, кто все еще заперт внутри. Это разрывает мое сердце пополам. Их агония заставляет меня забыть, почему я ухожу.
Из дыма появляется Хауф, его брови подняты, и ни малейший след разрушения не касается его.
— Салама, ты ничего не можешь сделать, — холодно говорит он. — Не смей менять свое решение. Больницы больше нет. Твое рабочее место уничтожено. Тебе здесь ничего не осталось. Твоя семья мертва или арестована. Я знаю, что ты не хочешь быть следующей.
Отвожу взгляд от него, слезы текут по моему лицу, и я иду вперед, несмотря на то, что мои конечности трясутся от страха.
— Доктор Зиад! — кричу я сквозь стоны. — Доктор!
Пыль медленно оседает. Солнечные лучи прокалывают клубы дыма. Звон в ушах стихает, и когда я кричу его имя в четвертый раз, я слышу слабый ответ.
— Салама!
Я дико оглядываюсь, кувыркаясь в сторону главных ворот, и вижу доктора Зиада, сидящего на обочине. На лбу у него порез, кровь стекает по щеке. Его лицо пепельно-серое, кончики волос и лабораторный халат опалены.
— Доктор! — восклицаю я, падая на колени перед ним. — Вам больно?
Он вздрагивает на вдохе, медленно протягивая руки, чтобы показать двух младенцев, спрятанных в крючьях.
— Мне пришлось выбирать, — он замолкает, его лицо бледнеет, а глаза лишены эмоций. — Я побежал с теми, кого выбрал. Но... я не слышу биения их сердец.
Больно глотать.
— Я пытался спасти их, — шепчет он. Слезы катятся по его щекам. — Мне пришлось выбирать. Остальные все еще внутри. Они убили младенцев.
Я вытираю глаза.
— Они на небесах, доктор. Они больше не страдают.
Он поднимает их, целуя каждого из них в лоб.
— Простите нас, — шепчет он им. — Простите нас за наши недостатки.
Я сижу там с ним, скорбя. Они были недоношенными, и их шансы выжить без инкубаторов были малы. До сих пор... до сих пор.
Через несколько минут я говорю:
— Нур отвезла остальных младенцев к вам домой. Я думаю, они живы.
Он поднимает глаза.
— Спасибо.
Я качаю головой.
— Мы делаем то, что правильно. Мы не делаем этого, чтобы нас благодарили.
Он протягивает мне одного ребенка. Это девочка, запеленатая в розовое одеяло. Я прижимаю ее к себе. Была бы малышка Салама такой маленькой? Вздрагиваю, и нам удается осторожно встать. Лицо ребенка неподвижно, и если я закрою глаза, то могу притвориться, что она спит.
— Салама, — говорит доктор Зиад, и я смотрю на него. Он протягивает одну руку, и я осторожно возвращаю ему ребенка.
— Сегодня ты спасла много людей, — говорит он после паузы. — Без твоей быстрой реакции — твоего внутреннего чувства — я бы сейчас не стоял перед тобой, — он выдыхает. — Я должен был догадаться, что что-то не так, когда мои звонки в ССА не проходили, но мой разум был спутан после вчерашнего нападения.
— Мы всего лишь люди. Никто не может ожидать, что вы будете все предвидеть.
Его улыбка становится грустной.
— Если бы только моя нечистая совесть согласилась.
— Что вы собираетесь делать? — показываю на больницу. — Куда пойдут люди?
Его спина сгорблена, годы настигают его, и в его глазах я вижу опустошение. Он оглядывается на разрушенную больницу, впитывая все это.
— Мы построим новую, — шепчет он. Затем он выпрямляет спину, и решимость сжигает печаль. — Другие города, такие как Гута, строят подземные больницы. Мы построим туннели и лабиринты глубоко под землей. Они могут бомбить нас сколько угодно — мы никогда не склонимся.
Его стойкость смиряет меня.
— Да хранит вас Бог, — бормочу я. Я чувствую, что не должна покидать Сирию, не сказав ему. Он будет волноваться, если я просто больше не появлюсь. — Доктор, я уезжаю. Завтра.
Удивление сменяется печалью, но в его глазах нет осуждения.
— Для меня было честью и привилегией работать с тобой, Салама. Да сохранит тебя Бог живой и здоровой. Пожалуйста, не забывай нас в своих молитвах.
Мои глаза горят, и мне удается кивнуть. Он уходит, все еще неся два тела, как будто это его собственные дети.
Дом Лейлы тревожит. Как будто он знает, что я завтра уезжаю.
Кенан хромает на диван, как только мы заходим. Мы покинули больницу только тогда, когда уже не могли стоять. Кенан таскал мусор, пока его руки не задрожали. Он уже был слаб от вчерашних побоев и подавлял боль, пока истощение не овладело им.
Лама и Юсуф толпятся рядом с ним, на их лицах написан страх. Я быстро зажигаю свечи.
— Я в порядке, — говорит Кенан, закрывая глаза и быстро вдыхая. — Мне просто нужна минутка.
— Кто-нибудь, пожалуйста, принесите стакан воды, — открываю рюкзак и роюсь в содержимом в поисках панадола. Где-то там есть полоска.
Юсуф бежит на кухню, где черпает воду из дождевого ведра в кружку, и спешит обратно.
— Вот, — шепчет он, и мы все замираем.
Кенан реагирует первым, шок снимает напряжение на его лице. Дрожащей рукой он ставит кружку на стол перед собой, прежде чем протянуть руку. Юсуф берет ее. Кенан притягивает его ближе, даже не вздрагивая от боли, и крепко обнимает брата. Лама разражается слезами, и я тоже проливаю несколько счастливых слез.
Затем Лама прыгает на Юсуфа и прижимает его к себе, пока ее рыдания заглушаются на его плече.
— Кенан, прими свой панадол, — шепчу я, протягивая ему таблетку, и он глотает ее вместе с водой.
Лама и Юсуф отходят в сторону, но не слишком далеко от Кенана, пока я помогаю ему лечь. Кенан держит руку брата в своей, ухмыляясь.
— Может, мне стоит чаще получать травмы.
Юсуф краснеет, и Кенан начинает преувеличенно рассказывать о нелепых способах, которыми он может получить травмы, пока они хихикают. Я узнаю усилие в его словах и напускную легкость в его тоне. Он пытается отвлечь их от опустошения, свидетелями которого они стали сегодня. О прибежище, превращенном в пепел.
— Или, может, я позволю киту схватить меня! — говорит он.
Лама хихикает, и Юсуф не может сдержать улыбку на губах.
— Слишком нереалистично? — задумчиво говорит Кенан. — Тогда я поскользнусь на банане, как в тех мультфильмах! Что ты на это скажешь?
Юсуф слегка ударяет его по руке.
— Ты странный.
Глаза Кенана сияют радостью.
— Мне нравится странное.
Они остаются так некоторое время, прежде чем Кенан наконец убеждает своих братьев и сестер попытаться уснуть. С новой надеждой в глазах они бегут в мою комнату. Я помогаю, натягивая одеяла на их маленькие тела, убеждаясь, что холод не просачивается сквозь щели. Целую Ламу в щеку и улыбаюсь Юсуфу. Он колеблется секунду, прежде чем улыбнуться в ответ. Мое сердце переполняется, и я шепчу:
— Спокойной ночи. Сладких снов, завтра важный день.
Я осторожно закрываю дверь, иду на цыпочках по коридору и останавливаюсь, когда дохожу до комнаты Лейлы и Хамзы. Мои пальцы танцуют по латунной ручке. Мне не нужно заходить. Одного раза было более чем достаточно.
Кладу голову на дверь и шепчу:
