Он Мой. Арабское наваждение - Ланская Яна

— О, прости. В Твинби залип.

— Это что? — Тут же прощаю его игнор, заинтересовавшись.

— Приложение знакомств. Типа Тиндера. Вот, смотри, — Володя наклоняется ко мне и показывает обилие девушек, которых лайкает или сливает в утиль.

— А ты по девочкам?

— Ну спасибо! Я за тобой два года назад вообще-то несколько месяцев ухаживал.

— Да? — Вытаращиваюсь на него. Во-первых, он классик, что для меня удивительно. Во-вторых, он реально на что-то рассчитывал?! — Не заметила, прости.

Он смеётся и продолжает мне рассказывать про приложение и свои недавние знакомства, и я загораюсь. Никогда в жизни я не сидела в Тиндере и подобных приложениях, всегда знакомилась со всеми в общих компаниях, а тут такое поле непаханное. Как интересно… Вот на Миконосе я и оторвусь за все годы целомудрия! Боже, храни таек! Как всё удачно сложилось! У меня же самый прекрасный возраст, надо ударно потусоваться перед тем, как стать взрослой и осознанной.

Выпархиваю из салона, и майское солнце бьёт прямо в глаза. Я щурюсь и улыбаюсь. Ветерок играет моими новыми, тёмными, невероятно шёлковыми волосами. В отражении витрины мелькает настоящая сучка — стильная, резкая, с глазами, в которых горит азарт. Это я. И мне это дико нравится.

Набираю Асту одним движением.

— Астуль! Я прекрасна, голодна и свободна. Как насчёт посиделок в «Багеби»?

— Любимица! Давай! К Давиду пришёл репетитор, он меня бесит, с удовольствием смоюсь. Когда?

— Ну ты собрана? Тебе сколько ехать? Я из «Бимонта» только вышла.

— Час, Томуль, и я буду!

— Это значит два, ну ничего, успею напиться!

Её смех в трубке — лучшее подтверждение, что день задался, и я с улыбкой разъединяю звонок.

До галереи Церетели решаю дойти пешком, впитывая последние дни мая. Воздух пахнет сиренью и беззаботностью. Я иду, пью раф и ловлю на себе взгляды. Сегодня я собираю их с удовольствием и даже не опускаю взгляд, как делала это раньше, будучи «в отношениях».

Когда Аста наконец подъезжает в ресторан, она, увидев меня, медленно, с театральным изумлением опускает очки.

— Томми… Обалдеть! Ты выглядишь потрясающе. Этот цвет — это твой цвет. Словно тебя вытащили наружу!

— Цель достигнута, — смеюсь я, садясь. — Теперь я готова покорять Миконос. Или хотя бы Москву.

Непринуждённая беседа течёт, как ручеёк. После майских праздников у меня было неожиданно много работы, все выходные у мамы на даче, а Аста налаживала новый быт. Она рассказывает мне про мытарства с разводом, я делюсь офисными сплетнями.

— А Илья? — осторожно спрашивает Аста.

— Стал шёлковым, — пожимаю я плечами, разламывая хачапури. — Цветы, подарки, сладкие голосовые. Даже телефон-клон своего прислал, чтобы я могла в любой момент проверить его. Жест отчаяния.

— И что, проверяешь?

— Зачем? — искренне удивляюсь я. — Я похожа на тюремного надзирателя? Я просто принимаю ухаживания. Как дань. Пока не надоест.

— Может, сойдётесь еще?

— Нет, — отрезаю и понизив голос делюсь секретом. — Кстати, у меня сегодня свидание.

— С кем?! — Аста замирает с бокалом у губ.

— С диджеем. Встретила… ну, в общем, встретила. Зовёт на свой сет в «Симач».

— Идеально! — говорит Аста, расплываясь в широкой ухмылке, — Гиорги Леванович будет в полном восторге. О, я уже вижу, как у него дергается глаз!

Мы смеёмся, и в этот момент я замечаю, как её взгляд на секунду скользит вниз, на телефон, лежащий на столе. На экране вспыхивает уведомление. На губах Асты появляется крошечная, непроизвольная улыбка. Та, что бывает, когда читаешь сообщение от кого-то особенного.

Меня пронзает тёплый, почти материнский порыв. У неё кто-то есть! После всего этого ада с разводом, наконец-то, какая-то искорка. Я так за неё радуюсь, что почти физически чувствую это тепло в груди.

— О, — говорю я с настоящей, неподдельной улыбкой. — У тебя там кто-то есть. Вижу по лицу. Рассказывай! Кто он?

— Э… — Аста вздрагивает, словно пойманная на чём-то, и в её глазах мелькает лёгкое смущение. — Это Халид.

Халид? Точно не абхаз, и тут я осознаю, и имя падает между нами, как камень в бездонный колодец. Тёплое чувство внутри меня застывает, кристаллизуется и даёт трещину. Мистер Асад…

— Халид? — повторяю я, и голос звучит уже не так беззаботно. — Алладин что ли?

— Он самый. Мы постоянно общаемся.

Постоянно. Слово ранит неожиданно остро. Почему ей? Почему не мне? Разве не я была той, кто его заинтересовал? Как они вообще общаться начали?! Почему я об этом только сейчас узнаю?

Я заставляю себя сохранять лёгкость, делаю глоток вина, но оно теперь кажется низкопробным пойлом.

— Ну и как тебе этот бедняк на ковре-самолёте? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает язвительная нотка, которая у меня всегда появляется, когда я задета.

— Тома, он невероятный! — Аста оживляется, и в её глазах загорается огонёк, которому я только что радовалась, а теперь он почему-то режет мне глаза. — Это самый эрудированный человек, которого я когда-либо встречала! Он, кажется, читал все книги мира, смотрел все достойные фильмы. Ну или гуглит очень быстро. Фантастически разбирается в политике, экономике. Владеет каким-то безумным количеством языков. Окончил какое-то легендарное медресе. В семь лет выучил весь Коран наизусть. Представляешь?

Я слушаю её, и внутри меня идёт гражданская война. Одна часть всё ещё рада за подругу, хочет поддержать этот её запал от новых отношений, а другая, тёмная и эгоистичная, бушует: «Это мой трофей! Моя игра!»

— Звучит как моджахед из новостей, — наконец вырывается у меня, и фраза звучит грубее, чем я планировала.

— И это его не портит. Только глубже делает. Он невероятно интересный! Я поражена! Это мягко сказано! Но он, например, никогда не слышал про Абхазию. Ему всё дико интересно.

Укол. Ему интересна её история и культура. Её мир, а не мой. Мои пошлые шуточки и подколы просто стёр и забыл.

— А сколько ему лет? — Беру вилку в руки и ковыряю салат.

— Двадцать.

Двадцать. Этот факт добивает меня. Он не просто пишет ей, а не мне. Он молод, наверняка красив, образован, и теперь он очарован… моей лучшей подругой. Которая, безусловно, умна, интересна и совершенно свободна. Её мозги не созданы для декрета, раньше она была замом министра экономики Абхазии. Это не Марьяна и близко. В целом Аста — идеальный объект для интеллектуального флирта. В отличие от меня — циничной, едкой и записавшей его в гастарбайтеры. Но у них же разница в пятнадцать лет. Хотя… сейчас это только плюс.

Моя ревность — это не про то, что она ему понравилась, а про то, что я оказалась неинтересна. Это удар по гордости и по самолюбию.

— И что? — Нервно тереблю свою подвеску и стараюсь изо всех сил погасить в себе непонятно откуда взявшееся уязвление. — Он… тебе нравится?

— Я очарована, — тихо признаётся Аста и заливается румянцем. По-настоящему. Как девочка. — Влюблена! В полнейшем восторге!

И вот тогда холодная волна накрывает меня с головой. Моя радость за неё тонет в этом ледяном чувстве. Я смотрю на её сияющее лицо и понимаю, что больше не могу.

— Поздравляю, — говорю я, и звучу совсем едко, за что ругаю себя на чём свет стоит. — У тебя молодой арабский любовник. Экзотика.

Аста смотрит на меня, и её улыбка медленно тает, сменяясь пониманием. Она видит. Она всегда видит меня насквозь.

— Любовник? — повторяет она и качает головой, и в её голосе уже нет восторга, есть только усталая правда. — Тома, милая. Он каждый наш разговор… сводит к тебе.

Глава 8

Гражданская война мгновенно заканчивается победой светлой стороны. Ревность, уязвлённость, обида — всё это разбивается о простые слова: «Он каждый наш разговор сводит к тебе».

— Правда? — спрашиваю я, и голос звучит уже без фальши. — И что ты ему рассказываешь про меня?

— Почти ничего, — пожимает плечами Аста. — Личную жизнь твою не обсуждаем. Я даже не заикнулась про Илью и всю эту ситуацию. Он вскользь интересовался, чем ты занимаешься, что любишь, где училась. Но в основном просто спрашивает: «Как там Тамара? Надеюсь, ваша любимица в здравии» и всё такое. Уверена, ты ему очень понравилась. Из примечательного: интересовался, любишь ли ты Лондон. Тома, вы с ним идеальный дуэт. Я правда уже влюблена в вашу пару. Тебе именно такой и нужен.