Он Мой. Арабское наваждение - Ланская Яна

Я качаю головой и делаю шаг к выходу из гардеробной. Он преграждает мне путь.

— Тома! Да подожди! Стой! Выходи за меня замуж!

Глава 5

Слова Ильи вылетают как пуля. В комнате наступает тишина, но долго сдерживать я себя не могу. Сначала из меня прорывается сдавленный хрип, а потом настоящий, громкий, почти истерический смех. Я закидываю голову, и слёзы от смеха катятся по щекам.

— О, Господи, — выдыхаю я, вытирая глаза. — Второе предложение за вечер. Что за день такой плодотворный? Знаешь, я, пожалуй, даже на первое охотнее отвечу.

— Прекрати издеваться! — рычит Илья, то белея от непонимания, то багровея от злости. — Я серьёзно!

Илья резко разворачивается, бросается к своему отсеку в гардеробной, яростно перебирает свои пиджаки и из одного выуживает футляр. Замирает с ним в руке, как с гранатой с вырванной чекой. Дышит тяжело.

Я перестаю смеяться. Созрел всё-таки. Готовился. Надо же.

Он подходит ко мне и протягивает шёлковую коробочку. Медленно, почти неохотно, открываю крышку.

Солидный бриллиант в классической оправе. Интересно, когда собирался сделать предложение? Выуживаю, примеряю.

— Велико, — демонстрирую, что он конкретно ошибся с размером. Кольцо болтается на безымянном пальце и впору только на мой большой. — Не судьба.

— Это не проблема. Можно же уменьшить! — Он сдаёт и начинает паниковать.

— Можно, — соглашаюсь, снимаю кольцо и убираю обратно в футляр. — Но не нужно.

— Том, ну прекрати! — Он хватает меня за локоть, но я резко освобождаю руку. — Я понимаю, что тебе обидно, но не пори горячку. Хочешь, я переночую в отеле, а ты успокоишься, подумаешь. Я не буду на тебя давить. А потом мы поговорим?

— Может мне просто сходить к Максу Исаеву? — Спрашиваю, сгребая парфюм в сумку.

— Это психолог? — Растерянно спрашивает.

— Это сквиртолог. Справедливо? Ты к тайке, я к Максу.

— Том, хватит стебаться, — Его раздражение прорывается сквозь раскаяние.

— Тогда что? Отстрапонить тебя?

— Ты нормальная вообще? — Отшатывается от меня, как от чумной.

— Нет, так нет, — начинаю смеяться снова. — Всё, Илюш! Правда скучно. Мне даже ругаться с тобой неинтересно. Любовь живёт три года, я отлюбила, ты отлюбил. Уверена, найдётся классная девушка для тебя с толстыми пальчиками, и ты будешь счастлив!

— У тебя кто-то есть? — Осеняет Илью, и в его глазах вспыхивает совсем не ревность, скорее уязвленное самолюбие.

— Нет, — спокойно отвечаю, подхватывая чемодан. — Ой! Косметику собрать забыла. Момент.

— Да, Тома! — Несётся за мной в ванную Илья. — Любимая! Прости, пожалуйста, прости!

— Да я не обижаюсь, Илюш. — говорю я, сметая кремы. — Я делаю выводы. Правда, всё к лучшему. Согласись, скучновато было последний год.

— Тома! Серьёзные отношения не про веселье! Брак не аттракцион!

Я отрываюсь от тюбиков и поднимаю взгляд, смотрю на него в отражение зеркала. Моё лицо спокойно, а его искажено паникой.

— А кто сказал, что я хочу брак и серьёзные отношения? — спрашиваю я тихо.

— Но мы же живём вместе! Это подразумевает брак! — Он разводит руками, будто это аксиома, не требующая доказательств.

— Мне просто было с тобой хорошо. Кайф прошёл, я съезжаю. Всё просто, Илюш.

— Тома! — Его голос срывается. — А как же Санторини? Миконос? Мы же всё забронировали…

— Я полечу, — Я поворачиваюсь к нему в последний раз. Улыбаюсь. По-настоящему. Без злости и выхожу из ванной. Из квартиры и из его жизни.

В такси я откидываюсь на сиденье, открываю окно и вдыхаю полной грудью. И наконец чувствую свободу. Полную и головокружительную. Она смывает усталость, злость, всё. Я лёгкая, как пух. Всё позади. Всё кончено.

Моя квартира встречает меня тишиной и предвкушением нового этапа в жизни. Я бросаю чемодан посреди гостиной и смеюсь. Просто так. Теперь я могу жить как хочу. Есть когда и что захочу. Не убираться, если лень. Уезжать без отчётов. Приводить кого и когда захочу.

Утром я о таком даже и мечтать не смела. Боже, храни тайские салоны!

Решаю, что повод особенный и можно нарушить моё интервальное голодание. Наливаю себе бокал «Самегрело», достаю из сумки пачку сигарет и выхожу на балкон. Ночь московская, прохладная, искрящаяся огнями. Я делаю первую затяжку и чувствую, как внутри всё поёт.

Пару затяжек и меня начинает распирать от любопытства. Оно распаляется само собой. Я вообще не могу это контролировать.

Хватаю телефон, захожу в социальную сеть и нахожу страницу Фары. Три фото. Все с концертов. Цокаю от раздражения. Захожу в подписки. Почти две тысячи. Пролистываю… Бабы. Сплошь полуголые бабы, оттюнингованные бабы с взглядом в никуда.

— Просто Федя, да вы блядун! — проносится у меня в голове, и я снова смеюсь, уже одна в тишине.

Ищу Асада. Ничего. Платона. Ничего. Эльдара. Тоже пустота. Смотрю отметки Фары — фанатская чепуха, селфи с поклонниками. Ни одной зацепки.

Разочарование накатывает лёгкой, досадной волной. Все эти таинственные мальчики с балкона растворяются в цифровом небытии, как мираж.

Я делаю последний глоток вина, гашу сигарету и замираю с телефоном в руке.

— Вот если бы он написал сейчас… — говорю вслух и замираю, остаток мысли звучит на удивление ясно и про себя. Прямо сейчас. Я бы, пожалуй… позвала его в гости. Просто так. Из любопытства.

Но экран молчит.

Я выдыхаю. Откладываю телефон. Новая глава началась, а первая её страница всё ещё пуста.

Глава 6

Просыпаюсь разбитая от прорывающегося сквозь сладкий сон рингтона. Телефон, хоть и на беззвучном, надоедливо звенит. Значит, мама. Или папа. Тянусь за ним, не разлепляя глаз.

— Алло? — Хриплю и прокашливаюсь.

— Томик, — папин тёплый голос. — Я в Москве. Встречаемся через час.

Ни «привет», ни «как спалось». Констатация факта и приказ. Но мне это в нём нравится.

— На завтрак? — бубню я, зарываясь лицом в подушку.

— Тома, уже час дня. На обед.

Открываю один глаз. Действительно, тонкая полоска света под шторой слишком слишком яркая для утра.

— В «Два»?

— В «Два».

Папа не прощается. Не нужно.

Поднимаюсь, как подводная лодка со дна. Душ, аспирин-экспресс. Вызываю такси. Мне даже не надо уточнять куда. Мы всегда встречаемся с папой в «Генацвале» на Арбате. Одеваюсь строго: белый брючный костюм от Totême, чёрная прозрачная водолазка, чёрные лодочки. Гладкий, низкий пучок. Никаких украшений, кроме часов. Папа ценит скромность и лаконичность.

Радуюсь, когда приезжаю без опоздания. В «Генацвале» меня узнают сразу. Улыбки становятся чуть шире, спины чуть прямее.

— Тамара Гиоргиевна! Прошу, — хостесс провожает меня к нашему неизменному столику посреди зала.

Папы ещё нет. Сажусь, заказываю минералку с лимоном. Жду.

Он приходит через десять минут. И когда он входит, в зале на секунду становится тише. Не то чтобы все замолкают, нет. Просто звук как будто приглушается, уступая ему пространство. Все знают, кто это. Гиорги Леванович. И меня прёт от этого чувства. От этой тишины, которая звучит громче оваций.

— Томусик! — Улыбается папа и раскрывает объятия.

Встаю. Он обнимает меня, и я тону в знакомом неповторимом аромате: дорогого табака, кожи, мяты, его парфюма и папы.

— Гиорги Леванович, кажется, вы ещё поправились, — говорю я, отстраняясь и осматривая его. — Когда ты уже меня послушаешь и начнёшь голодать?

— Грузину такое говорить нельзя, дочка, — папа хрипло смеётся, усаживаясь. — Это не жир. Это запас уважения.

— Запас уважения у тебя на счетах Zürcher Kantonalbank, — подкалываю его. — Давай-давай, быть толстым не модно.

Папа строго грозит мне пальцем, но в его глазах искрится любовь.

Папа делает заказ, как всегда, за двоих и на десятерых. Пока ждём, разговаривает по телефону и извиняется передо мной взглядом.

— Надолго прилетел? — спрашиваю, как он заканчивает болтать.