Восьмые - Лив Ксения

Прошло четыре года с тех пор, как он уехал, и узел в груди только начал ослабевать. Понадобилось еще два года, чтобы я смогла начать доверять Тайлеру. Перестать вздрагивать от каждого движения и не сжиматься в комок, когда он поднимал руку, чтобы поправить мне волосы. Но я все равно не открывалась ему до конца. Я была как заминированное поле, которое Тайлер пытался обезвредить тупыми ножницами.

Но сапер далеко. А мина вот-вот должна взорваться.

Вбежав в комнату, я захлопнула дверь, шатаясь, дошла до кровати и рухнула ничком, зарывшись лицом в подушку. Она все еще пахла домом – свежестью и лавандой. Контраст между этим мирным запахом и адом, что ворвался в жизнь, казался невыносим.

Из горла вырвался крик – нечеловеческий, хриплый, раздирающий гортань. Я кричала в подушку, колотила кулаками по матрасу, пытаясь выбить из реальности этот кошмар.

Перевалившись на спину, я жадно хватала ртом воздух. Грудь раздирало от такой боли, что каждый вдох казался глотком битого стекла. Тело налилось свинцом. Не осталось сил ни на крик, ни на слезы.

В полумраке послышался шорох. Пушистый комок перепрыгнул со стула на кровать. Желтые глаза поймали отблеск прикроватной лампы.

– Ньютон… – прошептала я.

Кот деловито прошелся по одеялу и забрался на грудь. Легкие сдавило тяжестью, но на этот раз – согревающей. Он свернулся калачиком, заурчав.

– Надо же, – хрипло выдохнула я, боясь шевельнуться. – Чем я удостоилась такой чести?

Ньютон не отличался дружелюбием. Эта серая чупакабра, напоминавшая грозовую тучу, признавала только свою хозяйку – Анну. Но сейчас даже он, кажется, почуял запах беды, исходящий от меня.

Раздался тихий, до боли знакомый скрип половиц. Я замерла, глядя, как полоску света под дверью перекрыла тяжелая тень. Снизу донесся спокойный голос матери:

– Алекс, милый, раз уж поднялся, проверь заодно, все ли в порядке с Вексой. Должно быть, у нее снова боли.

Ньютон напрягся и прижал уши.

– Нет… – одними губами выдохнула я, прижимая кота к себе, словно единственный щит.

Дверь бесшумно открылась. Он переступил порог. Ньютон тут же соскочил, больно полоснув меня когтями по животу, и юркнул под кровать. Я осталась одна против тени, вышедшей из коридора.

Мягкий свет лампы выхватил острые линии его лица. Уголок рта едва заметно дернулся.

– Конечно, мама, – бросил он через плечо и закрыл дверь.

Я резко дернулась к прикроватной тумбочке. Лихорадочно шаря в ящике среди тетрадей, пальцы сомкнулись на холодном металле канцелярского ножа. Но стоило замахнуться, как его ладонь стальными тисками впилась в предплечье.

Боль пронзила руку до самого плеча. Нож с жалким звоном отскочил на пол.

– Отпусти, ублюдок, – прошипела я. – Иначе я закричу.

Алекс лишь ухмыльнулся. Одним рывком он поднял меня с кровати, заставляя встать вплотную.

– Кричи сколько влезет, Векса. – Его голос был как патока, в которой тонешь. – Твоя мама уже рассказала, что ты часто скулишь по ночам из-за колена, и они жутко от этого устали. А если решишь позвать на помощь… – он угрожающе подался вперед, – я заткну тебя раньше, чем ты произнесешь хоть слово. Они услышат лишь сдавленный хрип и решат, что у тебя очередной «приступ».

Этот сукин сын был прав. Он знал все. Знал, что после операции я месяцами просыпалась в холодном поту и мои крики будили дом. Он просчитал все: если ночью я закричу, мама просто вставит беруши и плотнее закроет свою дверь. Она давно решила, что я все придумываю, и лишний раз даже не пошевелится.

И милый, заботливый Алекс тут же примчится на помощь. Только вместо стакана воды и таблеток он принесет старый кошмар. Как в те дни, когда мы оставались в доме одни, он навалится сверху, заламывая руки до хруста, и будет методично душить, пока перед глазами не поплывут темные пятна.

Короткий миг свободы закончился. Его зверства снова станут частью моей жизни.

– Ты не тронешь меня, – прорычала я, пытаясь вырвать руку. – Я все расскажу. Всем. Маме, Оуэну… Как ты…

Он издал тихий, шипящий звук, напоминавший смех. Внутри все оборвалось. Пальцы, сомкнувшиеся на запястье, жгли кожу, как клеймо.

– О, не смеши меня, – выдохнул он в лицо. Дыхание пахло мятой и чем-то металлически-стерильным. – Ты ведь уже пыталась. И не раз. Отец звонил мне в Йель, делился, как его «несчастная падчерица» опять сочиняет небылицы, пороча честь старшего брата.

Ублюдок. Подлец. И самое страшное – его уверенность в своих словах. Даже за тысячи миль отсюда он оставался маминым идеальным слушателем, которому она наверняка жаловалась на мои «истерики». Все эти годы я пыталась достучаться до нее, но она лишь отмахивалась: «Ну что ты опять выдумываешь, Векса? Вы с Алексом снова что-то не поделили?» А Оуэн и вовсе глубокомысленно вздыхал: «Это сейчас такая мода у подростков. Жажда внимания, поиск любви через скандалы».

И это ранило больнее всего. Не его грязные руки, а то, что его наглая ложь была всем удобнее, чем моя уродливая правда.

– Расслабься, Векса. – Его голос стал притворно-медовым. Таким он говорил в детстве, за секунду до того, как причинить боль. – Я же твой брат. Твой любимый старший брат. Вспомни, как нам было хорошо. Как я помогал тебе строить домик из одеял… Как мы играли в приставку… Но ты выросла. Тебе же летом исполнилось восемнадцать, верно? Моя маленькая сестренка стала совсем взрослой…

– Я больше не та маленькая девочка, – выплюнула я, задыхаясь от ненависти. – И я прекрасно помню, как ты забивал меня до полусмерти сразу после этих игр!

Алекс никогда не шутил. У него напрочь отсутствовали чувство юмора, эмпатия и способность к состраданию. Под маской идеального, заботливого сына скрывался пустой, расчетливый психопат. И я поняла это слишком рано.

Мне было лет шесть, когда я увидела, как Алекс без единой эмоции на лице запихнул соседского кота в тесную картонную коробку. Я тайком прокралась за ним до заброшенного пустыря на окраине. Спрятавшись за ржавым остовом старой машины, я, не смея даже дышать, смотрела, как он методично орудует лопатой. Алекс закопал коробку в землю. Он не смеялся, не злился – его лицо оставалось безмятежным, словно он просто решал школьную задачу.

Тогда я еще не знала, что животные для него – просто тренировка. Но когда мне исполнилось восемь, пушистые мишени перестали приносить удовлетворение. Ему понадобилась жертва покрупнее. Та, что могла плакать и умолять о пощаде.

Алекс скривился, будто проглотил что-то горькое. Он с притворной нежностью заправил мне прядь за ухо. Прикосновение обожгло. Я дернулась, но его пальцы молниеносно впились в волосы на затылке и сжали их, больно оттягивая голову назад.

– Тебе никто не поверит, поняла? – прошипел он. Маска благодушия сползла, обнажив искаженное яростью лицо. – Никто. Ни твоя мамаша, ни ее муж, ни даже твой жалкий, убогий паренек. Потому что ты больна, Векса. Травмированная девчонка, у которой отняли спорт, и теперь она жаждет внимания любыми, самыми грязными способами.

Я задыхалась. Гнев кипел в венах раскаленным свинцом. По щекам текли предательские слезы.

Я не искала внимания. Наоборот – бежала в спортзал, умоляла тренера ставить дополнительные часы, лишь бы не оставаться с ним наедине, когда родители уезжали по делам. В понедельник, среду и четверг я возвращалась затемно, выжатая как лимон, и знала, что Алекс уже спит, а значит, я обойдусь без новых синяков. Пятница и выходные были почти счастливыми – мерзавец обычно пропадал у друзей.

А потом наступал вторник. Самый длинный и страшный день недели. День, когда дом гарантированно пустовал до самой ночи. День, когда он всегда приходил.

– Не глупи, Ви. – Его голос снова стал ласковым, но в глазах, пустых, как стекло, по-прежнему стоял стальной блеск. – От твоих истерик никому не станет лучше. Будешь вести себя тихо… может, ничего плохого и не случится.

– Пошел ты, – хрипло выдохнула я. – Ты поганый, гнилой кусок…

Договорить я не успела. Щека взорвалась ослепительной белой болью. Комната поплыла, виски сдавило раскаленными тисками. Из горла вырвался протяжный скулеж – звук такой беспомощный, что стало тошно.