По какой-то странной причине мои глаза горят от слез.
Хотя мы живем в одном доме, на одном этаже, видимся каждый день, я скучаю по нему. Я скучаю по нему так сильно, что у меня болят кости.
— Где ты нашел лилию? — спрашиваю шепотом, который в тишине звучит как крик.
Он прочищает горло.
— Неподалеку есть пруд, — представляю, как он идет под лунным светом к тихому пруду, который выглядит как что-то из сказки. Представляю, как он все время думает обо мне.
Я осторожно беру кувшинку, поглаживаю лепестки и любуюсь тем, как они торчат. Это цветок, который сопротивляется утоплению и растет из самой воды. Я не видела ни одного уже много лет.
— Я люблю ее, — шепчу я.
— Я рад, — говорит он мягким голосом, а затем колеблется, прежде чем сказать: — Увидимся позже.
Он собирается уйти, и я вздрагиваю.
Нет.
— Подожди, — говорю я, делая шаг вперед. — Пожалуйста.
Он так и делает.
Я ставлю лилию на комод у двери, прежде чем подойти к нему, скрипя половицами.
Он не отрывает от меня взгляда. На его лице выражение такой нежности, что я готова заплакать. Его скулы все еще немного остры, но он неуклонно набирает вес благодаря диете и плану упражнений, которые нам назначил его дядя. Мы все выглядим намного здоровее.
Я сглатываю один раз, прежде чем встать на цыпочки, чтобы обнять его щеки. С его губ срывается легкий вздох, и это дает мне всю необходимую смелость, чтобы прижаться своими губами к его губам.
Его руки мгновенно обнимают меня, притягивают ближе, отрывают от земли, и мое сердце тает прямо здесь и сейчас. Этот поцелуй совсем не похож на те, что мы разделили в Хомсе. Это потребность и отчаяние. Это такое долгое расставание и воссоединение. Это, наконец, обретение.
— Салама, — выдыхает он, его голос хриплый, и он прижимается своим лбом к моему. Я все еще вишу в воздухе у него на руках, мои ноги касаются его голеней. — Я скучал по тебе.
Слезы не жгут; они утешают, когда падают по моим щекам.
Он поднимает меня, так что мои ноги обхватывают его талию, и я слишком пьяна им, чтобы чувствовать волнение. Его прикосновение теплое, и он пахнет лимонами. На вкус мятой. Я целую его щеки, челюсть, губы, каждый дюйм его тела, который могу, зарываясь руками в его волосы.
Теперь они длиннее. Он шатаясь идет к моей комнате и закрывает дверь пинком.
Звук возвращает меня назад, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть в его сверкающие зеленые глаза.
— Это было слишком громко, — шепчет он, его глаза широко раскрыты и смеются, и мы остаемся так, я в его объятиях, пока он качается на месте, напрягая наши уши, чтобы услышать любое движение.
Мы выдыхаем, когда встречаемся с тишиной.
Кладу руки ему на шею, над пульсом, который бешено бьется.
— Я… твои тетя и дядя, вероятно, проснутся в любую секунду на Фаджр. Мы не можем... А что если...Что они подумают?
Он поднимает бровь.
— Что они подумают, если застанут меня в твоей комнате?
Киваю.
— Салама, ты же знаешь, что мы также женаты в Германии, верно?
Краснею.
— Да, я знаю. Просто... они услышат душ и поймут, что это гусль63, и тогда завтрак будет неловким! Я не могу сидеть за этим столом, когда твои тетя и дядя знают, что случилось, если мы оба принимаем душ.
Он усмехается и осторожно опускает меня, прежде чем убрать с моего лица выбившиеся из косы локоны.
— Нам ничего не нужно делать.
Ох.
Меня охватывает разочарование. Он озорно смотрит на меня.
— Хочешь что-нибудь сделать?
— Может быть, — шепчу я, а затем моргаю, понимая, что это самое долгое время, которое мы провели, общаясь лицом к лицу с тех пор, как приехали в Берлин. И это не просто разговор.
Речь идет о том, чтобы мы спали вместе.
— Ну, если тебе от этого станет легче, дом моего дяди тоже не то место, где я представлял, как мы впервые проведем ночь вместе, — говорит он, накручивая локон моих волос на палец.
— Поэтому ты не остаешься в этой комнате со мной? — обнимаю себя я.
Его глаза сощурились, и завиток соскользнул с его пальца.
— Не хотел, чтобы ты думала, что я собираюсь сделать что-то вроде этого. Хотел, чтобы у тебя было свое пространство.
— Это слишком много пространства, — шепчу я, слова душат меня. — Ты чувствуешься... чувствуешься так далеко, и я-я не знаю, как… — мое горло сжимается, и на этот раз слезы действительно жгут. — Я не знаю, как с тобой разговаривать. Если бы не цветы каждое утро, я бы подумала, что ты больше меня не любишь.
Он моргает.
— Что?
Смотрю в пол, обводя края каждой деревянной доски, гадая, из какого дерева они вырезаны. Мои щеки слишком горячие, и я чувствую себя глупо в этой клубничной пижаме. Практически плаваю в футболке. Я не ходила за нижним бельем с Лейлой перед ее свадьбой, потому что это было бы неловко для нас обоих, но я все еще понимаю достаточно, чтобы знать, что футболки большого размера обычно не являются первым выбором невесты.
Он обхватывает мои щеки, приподнимая мою голову.
— Салама, я люблю тебя так сильно, что это физически больно, — бормочет он, проводя большими пальцами по кругу. — Я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты со мной. Что ты моя. И после всего, через что мы прошли. После всех потерь, — он делает глубокий вдох, от которого сотрясаются его плечи, — я хотел, чтобы ты смогла исцелиться, погоревать. И мне тоже пришлось это сделать. Иногда я просыпаюсь и не помню, что я здесь. Мне кажется, я снова в Хомсе. Часто мне кажется, что ты снова там. И я ничего не хочу, кроме как крепко прижать тебя к себе, но не знал, хочешь ли ты этого тоже. Моя семья — это твоя семья; но ты потеряла своих родителей, брата, сестру. Думал, ты хочешь побыть одна, — он притягивает меня ближе, пока его руки не обнимают меня, и он зарывается лицом в изгиб моей шеи. — Прости. Мне жаль, что заставил тебя так себя чувствовать.
Я прижимаюсь к его спине.
— Все в порядке, — бормочу я, и радость трепещет в моем сердце. Это странное и прекрасное чувство. Я хочу его еще.
Он целует шрам на моем горле. Затем его губы оказываются у моего уха, его голос тихий, от которого у меня пробегают мурашки по спине.
— Простишь меня?
Мой голос не подчиняется мне, поэтому я киваю.
Рассвет на горизонте, и солнечный свет мерцает в окне, попадая на его лицо, освещая его. Мое дыхание сбивается, а его взгляд смягчается.
— Нам с тобой нужно провести несколько дней вместе, — говорит он, подталкивая меня к кровати. — Подальше от этого дома.
— Ты читаешь мои мысли, — говорю я, падая на кровать и притягивая его к себе.
Счастье сладко. Оно волнует, как фейерверк и первые снежинки зимой. В его глазах плещется смешинки, когда он целует меня. Его рука пробирается сквозь мою косу и развязывает узел. Его пальцы в моих волосах.
Укоризненно смотрю на него.
— Неловкий завтрак, — он подмигивает.
Краснею, реальность обрушивается на меня. Я не хочу делать это вот так. И уж точно не в клубничной пижаме. Ворча, я говорю:
— И у нас нет защиты. И если честно, я не знаю, смогу ли я остаться тихой, — на этот раз он заливается краской.
Приподнимаю брови. Я боролась с румянцем, пока он был в своей стихии, прижимаясь губами к моей коже, но как только я стала говорить об этом, он стал застенчивым.
— Серьезно? Ты краснеешь из-за этого?
— Я...я не знаю почему, — говорит он, прикрывая лицо рукой. — Я думал об этом… о том, чтобы спать с тобой, конечно, но, кажется, я не думал об этом по-настоящему.
Это очаровательно. Этот розовый румянец и то, как сжимается его горло, когда он сглатывает. Я тяну за вырез его футболки, и его губы снова оказываются на моих.
И все исчезает, кроме него.
И я чувствую, что это правильно. Нет никакого чувства вины. Нет беспокойства или меланхолии.
Только счастье.
Он поднимает голову, в его глазах сверкает идея.
— Что? — спрашиваю я, немного нервничая от того, как пристально он смотрит на меня.
