Он прикусывает нижнюю губу.
— Салама, мы не должны делать это прямо сейчас. Правда.
— Я знаю, — отвечаю я, прижимая сумку к груди. — Но это все, о чем я буду думать.
Он хрустит костяшками пальцев.
— Я…
— Ты разрушаешь атмосферу, — перебиваю я, поднимая брови, и он смеется.
Он снова приближается ко мне и целует меня в лоб.
— Прости меня.
Его рука на несколько секунд задерживается в моей, прежде чем он отпускает ее, и я спешу в ванную, закрывая за собой дверь.
Она сверкает чистотой. Посреди комнаты стоит отдельно стоящая ванна с серебряными кранами. Длинное зеркало на каменной стене. Прежде чем успеваю слишком много об этом подумать, я снимаю свой хиджаб. Взъерошиваю волосы, и они немного развеваются, прежде чем опуститься на щеки. Глубоко вздохнув, я расстегиваю желтую сумку, вынимаю бюстгальтер и трусики.
— Ну, я же не буду их долго носить, — говорю, прежде чем раздеться и надеть их.
Смотрю на свое отражение в позолоченном зеркале. Мои локоны щекочут мою челюсть, переплетаясь друг с другом. Они приобрели новый блеск, который оживил их темно-коричневый цвет. Кенан не знает, что я подстриглась под каре. Надеюсь удивить его этим. Мое лицо покраснело от волнения перед тем, что ждет меня за дверью ванной. Я играю с бретелькой розового бюстгальтера, рассматривая тщательно вышитое кружево. Мой живот виден там, где к бедрам прилегают подходящие по цвету трусики.
О, Боже.
— Я чувствую себя нелепо. И милой, — шепчу я. — Лейла, как бы мне хотелось написать тебе, чтобы ты сказала мне не сходить с ума!
Встряхиваю руками, пытаясь избавиться от излишков адреналина, прежде чем снова нанести тушь и помаду.
— Все в порядке, — шепчу я, делая глубокий вдох, а затем медленно выдыхая, успокаивая свое сердце. Напоследок я взъерошиваю волосы еще раз, прежде чем осторожно открыть дверь.
Кенан сидит на краю кровати. Он смотрит вверх, и его рот приоткрывается.
— Твои волосы, — шепчет он.
Затем его глаза окидывают все мое тело, и мне становится трудно дышать. В комнате мало воздуха, но это неважно. Повсюду разбросаны цвета, их оттенки танцуют со светом. Они доходят до меня, поднимаются по моим голым рукам и ногам, стекают по его щекам и шее.
Я бегу к нему.
Больше всего меня удивляет, насколько естественно это происходит. Вся застенчивость давно испарилась, оставив лишь розовый цвет на наших щеках. Как будто мы созданы друг для друга.
Что даже если бы мы родились на противоположных полюсах земного шара, нити судьбы все равно свели бы нас вместе, переплетая, все больше и больше переплетая.
И когда он показывает мне, как сильно он меня любит, я понимаю, что мое сердце – это мое израненное, зашитое сердце – вот-вот выскочит из груди и попадет прямо в его руки.
Все вокруг – нежность, огонь и страсть, и столько красок, что я не уверена, реальность это или мое воображение.
Существует ли фиолетовая полоса вдоль его плеч и виска, стекающая на мой лоб. Если багрово-красный цвет, проступающий под моей кожей, - мой. А когда он проводит губами по боковой поверхности моей челюсти, погружаясь в ложбинку на шее, где находится белый шрам, за моими закрытыми веками вспыхивает переливчатая морская зелень.
Я обнимаю его за щеки, прижимаясь губами к его уху, и выдыхаю через мгновения, которые позволяют мне мои легкие:
— Я люблю тебя!
Надеюсь, этого достаточно, чтобы выразить, как много он для меня значит.
Он значит гораздо больше, чем это одно слово из шестерех букв - любовь, - но нет другого способа описать, что я чувствую к нему. И поэтому мне придется довольствоваться этим словом; найти способ вписать в его буквы целую вселенную - бесконечность. И быть благодарной за то, что благодаря ему я достаточно благословенна, чтобы понять, что это вообще такое.
Он откидывает голову назад, и я запоминаю выражение его лица. Легкое расширение глаз, которые становятся яркими от непролитых слез, которые можно принять за маленькие сапфиры на веках. Красные пятна на щеках и ушах, и то, как он вздыхает, звук такой мягкий и недоверчивый, как будто он во сне.
— Мое сердце больше не принадлежит мне, — бормочет он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Оно уже давно не принадлежит мне.
Его ладонь опускается к моей груди, и он прижимает ее к ребрам, где мое сердце бьется быстрее, чем когда-либо прежде.
— Оно твое. Я – твой.
Я притягиваю его к себе, и мы снова погружаемся друг в друга. И на этот раз я не хочу переставать видеть цвета, потому что вижу их так, как он мне сказал, – как они смягчаются. Я хочу, чтобы моя душа была наполнена всеми оттенками. Хочу, чтобы они вливались в мою кожу.
И когда в пространстве между нами остается только дыхание, он обнимает меня, упираясь лбом в ключицу, и я заключаю его в свои объятия.
— Все твое, — шепчет он, его голос невнятен от сонливости.
Больше ничего не нужно говорить. Эта тишина сейчас не для слов, не для сладких нотаций, которыми можно обмениваться и обещать.
Мы с ним существуем беззастенчиво и безоговорочно.
Это и есть счастье.
— Салама, не двигайся, — призывает Кенан, сидя на земле в паре метров передо мной. Он смотрит на меня поверх своего этюдника, рассматривая Бранденбургские ворота, а затем снова наклоняется к своему рисунку.
Я стараюсь. Очень стараюсь. Но трудно усидеть на месте, когда на нас смотрит большая группа прохожих, их взгляды перебегают с Кенана на меня. Несколько человек стоят за спиной Кенана, наблюдая через его плечо, как он рисует меня, и бормочут слова на немецком. Я понимаю «красивая» и «потрясающая».
На мне голубой сарафан и большая шляпа, которая, к счастью, закрывает мое лицо, так что никто не видит, как я неистово краснею.
Эти вещи выбрала бы для меня Лейла. Я представляю, как она скажет:
— Неважно, что сейчас осень. Мы родились летом, поэтому будем носить летнюю одежду, когда захотим.
Кенан откладывает уголь, подходит ко мне и приседает.
— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает он. — Хочешь остановиться?
На нем брекеты, которые мне не нравились, пока я не увидела их на нем, и рубашка с рукавами, закатанными до локтей.
Волосы у него теперь достаточно длинные, чтобы завязывать их в пучок, и по какой-то причине это ему очень идет. Как будто он правильно воплощает свою артистическую душу или что-то в этом роде. Все в нем удивляет, и благодаря этому я узнаю о себе столько всего, чего никогда не знала. А может, просто потому, что я его люблю, мой мозг решил, что все, что он делает, – это полное совершенство.
— Я в порядке, — отвечаю, не сводя с него глаз. Он все еще выглядит обеспокоенным, поэтому я морщу нос, и он усмехается. — Обещаю, — ухмыляюсь.
— Не своди с меня глаз, Сита, — говорит он. — Забудь обо всех.
— Хорошо.
Он возвращается на свое место и продолжает делать наброски. Я внимательно наблюдаю за ним, изучаю складку между его бровями, сосредоточенный взгляд, который делает его глаза темно-зелеными.
Когда он заканчивает, то с гордостью держит передо мной свой этюдник, и я чувствую, как теплеют мои щеки.
Его штрихи нежны, уголь подчеркивает мои глаза, губы. Мой хиджаб ниспадает через плечо, а платье прикрывает землю. Он нарисовал меня такой, какой видит... красивой.
Несколько прохожих подходят ближе, и Кенан показывает им свою работу. Несколько человек даже хлопают, что заставляет меня хихикать.
Кенан немного разговаривает с ними на немецком, который он успел выучить, а затем возвращается ко мне, чтобы помочь встать.
— Мне это нравится, — говорю я, обнимая его за шею. — Стоило проснуться в шесть утра, чтобы прийти сюда раньше всех.
Он смеется, и я понимаю, что с каждым днем его смех становится все более радостным. Словно он рождается из его исцеленной души и звучит так, как и должен звучать.
