Белоснежка для босса (СИ) - Амурская Алёна

Мячик откатывается недалеко, метра на полтора, лениво шурша по траве. Но для женщины, чьи ноги двадцать лет были парализованы, этот слабый пинок - всё равно что удар олимпийского чемпиона.

Пес с радостным лаем срывается с места, и дети визжат от восторга, бросаясь вдогонку. А над лужайкой раздается звук, от которого время вокруг нас просто останавливается.

Елена Сергеевна смотрит на бегущих детей, на эту брызжущую через край жизнь, и начинает смеяться. Это тихий, немного надтреснутый, ржавый от долгого неиспользования звук. Сначала это просто глухое клокотание в груди, но с каждой секундой он набирает силу, становясь всё более звонким и искренним.

Она смеется. По-настоящему, от всей души.

Батянин долго смотрит на смеющуюся мать. Потом шумно выдыхает и вдруг, перехватив мою ладонь, властно уводит меня с шумной террасы вглубь дома. Мы идем по тихим прохладным коридорам особняка.

Я не спрашиваю, куда мы направляемся, и просто подчиняюсь его широкому шагу, чувствуя, что происходит что-то очень важное для него. Но что именно, приходится только гадать.

В итоге Батянин приводит меня в свой личный кабинет.

Здесь, в отличие от залитой светом террасы, царит густой полумрак и строгая мужская тишина. Пахнет кожей, дорогим деревом и легкой прохладой. Мы останавливаемся в самом центре комнаты, где на изящном постаменте всё так же стоит забальзамированная алая роза под тяжелым стеклянным колпаком, из-под которого откачан воздух.

Идеально сохранившийся цветок, который мать подарила ему в день страшной трагедии...

Раньше, когда я смотрела на эту инсталляцию, мне становилось жутко. Эта роза всегда казалась мне символом его искусственно замороженного мира. Памятником его чувству вины, вечному трауру и тотальной неспособности отпустить ту страшную потерю. Он хранил её в вакууме, не позволяя времени и тлену коснуться лепестков, точно так же, как хранил свою собственную душу в вакууме одиночества.

Батянин подводит меня вплотную к постаменту.

Я смотрю на его профиль и поражаюсь переменам. Он больше не смотрит на этот цветок с мрачной одержимостью, которую я видела в его глазах раньше. Его лицо расслаблено, а взгляд - спокоен, чист и светел.

Не отрывая своих черных глаз от моего лица, Батянин медленно протягивает обе руки к инсталляции. Его крупные сильные пальцы ложатся на края тяжелого стеклянного купола.

- Андрей... - ахаю я, внезапно осознав, что он собирается сделать.

Он не колеблется ни секунды. Твердым решительным жестом берет и поднимает толстое стекло вверх.

Раздается короткий шипящий звук. Вакуум нарушен. Воздух, напоенный запахами весны, пылью и жизнью, устремляется внутрь, безжалостно касаясь идеальных, но мертвых алых лепестков, которые были заперты здесь два десятилетия.

Печать прошлого сломана окончательно и бесповоротно.

Батянин спокойно ставит тяжелый стеклянный колпак рядом на стол, а затем поворачивается ко мне. Его горячие, чуть шершавые пальцы нежно касаются моей щеки.

- Ну всё, сказка про заколдованный замок официально отменяется, — с легкой улыбкой сообщаю я, чуть повернув голову, и целую его ладонь. - Ты только что собственноручно испортил свой главный музейный экспонат, уважаемое Чудовище. Теперь сюда доберется сквозняк, банальная физика, и она теперь просто осыплется. Никакой больше магии замороженного времени. Уверен, что готов к такому бардаку на своем столе?

- Мне больше не нужно останавливать время, Лиза, - говорит Батянин. - Потому что я хочу жить в нём каждую секунду вместе с тобой. В этом шумном хаосе с твоими детьми, зоопарком и нашим будущим.

- Ты точно уверен? - шепчу с легкой улыбкой. - Наш хаос бывает очень громким, Андрей Борисович.

Его губы трогает ленивая полуулыбка, от которой у меня бегут сладкие мурашки.

- Я справлюсь, - отвечает он.

Затем притягивает меня к себе так крепко, что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства, и принимается собственнически целовать, свободно и страстно. Я отвечаю ему с такой же жадностью, обвивая руками его широкие плечи и чувствуя, как бьется его сильное живое сердце в груди.

Там, за нашими спинами, хрупкие лепестки забальзамированной розы уже начали свой естественный путь к увяданию, отпуская свою многолетнюю миссию. Но мне до этого нет никакого дела. Мой личный титан, который так долго держал на своих плечах ледяное небо, наконец-то сбросил свои цепи. И теперь мы будем писать нашу собственную новую историю.

Простую, теплую, ясную...

И очень, очень счастливую.

Эпилог. Батянин

Прошел ровно год.

Год с того момента, как рухнула криминальная империя Германа, а моя собственная жизнь перевернулась с ног на голову. Я смотрел на разбросанные по идеальному газону яркие пластиковые игрушки, прислоненный к стене дома детский велосипед, забытую на скамейке женскую садовую перчатку... и ловил себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Самому факту существования этого восхитительного бардака.

А ведь еще пару лет назад этот дом был другим.

Он напоминал склеп. Бездушный бункер, в котором я запер сам себя, свою боль и свою парализованную мать. Раньше тишина была моей единственной религией. Моим глухим, непробиваемым щитом, которым я отгораживался от внешнего мира, уверенный, что только так смогу сохранить контроль над реальностью. Любой лишний звук в этих стенах казался мне тогда вторжением. Я возвращался с совещаний, проходил по гулким пустым коридорам, садился в свое кожаное кресло в кабинете и слушал, как тикают часы. Это было похоже на добровольное захоронение заживо, но я убеждал себя, что именно так выглядит безопасность.

Теперь же мой дом был до краев наполнен первозданно-шумным живым хаосом.

Здесь постоянно кто-то топает, смеется, спорит, что-то роняет или ищет. Из кухни каждое утро тянет запахом выпечки, ванили и жареного бекона - это Маша, сестра Лизы, окончательно взяла власть над кухонным блоком в свои руки, превратив его в гастрономический рай. По коридорам носятся мальчишки, цокают когти ретривера, гоняющегося за капитаном Хвостом, а из-за дверей гостиной то и дело доносятся звуки дурацких мультфильмов...

Самое поразительное заключалось в том, что я бы ни за что на свете, ни за какие миллиарды не променял этот балаган на свой прежний покой. Я наконец-то дышал. Жил, а не функционировал.

Мой взгляд скользнул по золотисто-багряному ковру из кленовых листьев, щедро усыпавших край лужайки, и мысли сами собой совершили скачок в прошлое. Отмотали время на три года назад.

Был точно такой же осенний день. Точнее, вечер. Промозглый, темный, пропитанный сыростью и запахом больничного антисептика, который вытягивало из вентиляционных шахт на улицу. Я тогда стоял в непроницаемой тени под старой голубой елью в сквере у клиники. Стоял и пил, раздавленный очередным неутешительным прогнозом врачей по состоянию матери, пытаясь справиться со сжирающим изнутри чувством вины и собственного бессилия. Я ненавидел тогда весь мир и себя в первую очередь.

А потом появилась она.

Маленькая сгорбленная фигурка, которая тяжело опустилась на соседнюю скамейку. Я помнил, как она уткнулась носом в колени и начала тихо, безысходно плакать, раскачиваясь из стороны в сторону. Помнил, как тусклый свет далекого фонаря выхватил из мрака белый гипс на ее руке.

Тогда, в той спасительной темноте, у нас не было ни лиц, ни масок. Мрак полностью, дочиста скрыл мой уродливый шрам, из-за которого от меня шарахались женщины. Он стер все наши социальные статусы, разницу в банковских счетах и жизненные страхи. В ту ночь под елью не существовало всесильного чудовища, способного раздавить конкурента одним звонком, и не было жалкой, побитой жизнью красавицы.

Были только мы двое. Мужской голос из темноты и ее обезоруживающе чистая искренность.

Я тогда спросил ее о проблемах. И она, совершенно незнакомая мне женщина, чей собственный мир только что разлетелся на куски - муж изменил, избил пасынка, оставил ее с гипсом и без копейки денег, - вдруг начала говорить со мной так просто и открыто, что у меня перехватило дыхание. А когда я, поддавшись какому-то странному порыву, обмолвился о своей парализованной матери, произошло то, что сломало мою броню навсегда.