Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

Они брали тарелки. Но в их глазах не было восторга. Было недоумение.

— Петровна, глянь, — шептал дедушка с палочкой своей соседке, тыкая вилкой в мой шедевр. — Оно трясётся. Как холодец, только тёплый. Не доварили, что ли?

— Яйца сырые! — вдруг громко заявила женщина с конца очереди. — Сальмонеллез нам подсунули! Экономит новая!

— Это не сырые! — воскликнула я, чувствуя, как краснеют щёки. — Это кремообразное состояние!

— Кремо… чего? — нахмурилсямужчина в очках. — Дочка, ты нам зубы не заговаривай. Хлеба дай! И каши нормальной! Мы жрать хотим, а не пену глотать!

Ситуация накалялась. Моя гастрономическая революция грозила перерасти в голодный бунт. Я видела, как они отодвигают мои тарелки. Кто-то даже не притронулся. Кто-то попробовал и скривился, явно ожидая привычной «резиновой» яичницы с зажаристыми краями.

Я стояла, чувствуя себя оплёванной. Мой «Мишлен», стажировки в Японии и мои знания — всё это разбивалось о стену привычки есть «много и жирно».

И тут в игру вступил он.

Михаил вышел из своей «Тёплой зоны». В руках он нёс огромный противень.

— Спокойствие, граждане отдыхающие! — его голос перекрыл шум толпы без всякого микрофона. — Аварийный резерв, то есть дополнение к яйцам, прибыл! Кому добавки для тонуса?

Он с грохотом поставил противень на свою половину раздачи.

Там лежали гренки. Господи!

Золотистые, лоснящиеся от масла, натёртые чесноком, посыпанные крупной солью. Сверху на каждом куске лежал ломтик прозрачного, розового сала и веточка укропа.

Это выглядело… просто, но очень вредно.

Толпа замерла. Носы синхронно повернулись в сторону противня.

— О! — выдохнул дедушка с палочкой. — Вот это дело! Мишаня, ты кормилец!

— Налетай! — скомандовал Михаил, подмигивая старушкам. — Гренки «Таёжные», от радикулита и плохих мыслей! Бесплатно, в нагрузку к французской диете!

Что тут началось. Очередь, забыв про радикулит и возраст, ринулась к правой части стола. Они хватали гренки руками и жевали с таким хрустом, что казалось, на кухне работает камнедробилка.

— Вкуснотища! — причмокивала дама с кудрями, держа в одной руке вилку с моим нетронутым скрэмблом, а в другой огромный ломоть хлеба с салом. — Вот умеешь ты, Миша! С душой!

— А то! — Михаил раздавал добавку, сияя, как начищенный самовар. — Ешьте, набирайтесь сил. Вам на процедуры идти, а не по облакам летать.

Я стояла у своего сиротливого, никому не нужного подноса с «Утренним облаком». Мои идеальные тарелки возвращались на мойку почти полными. Гренки Михаила исчезли за четыре минуты. Противень был пуст.

Это был разгром. Полный, безоговорочный разгром высокой кухни суровой российской реальностью.

Поток людей иссяк. В зале слышалось довольное чавканье и звон посуды.

Михаил вытер руки полотенцем и повернулся ко мне. Я ждала насмешки, что он скажет: «Ну что, столичная штучка, съела?».

Но он не смеялся.

Он подошёл к линии разграничения, красный скотч всё ещё был на месте и протянул мне салфетку, на которой лежал последний, чудом уцелевший гренок.

— Держите, — тихо сказал он.

— Я не ем такое, — мой голос дрогнул. Обида комом стояла в горле. — Это… канцерогены.

— Это калории, Марина, — мягко возразил он. — И вкус детства. Попробуйте. Вы же с утра маковой росинки не видели, суровая карельская зима слабаков не прощает. Упадёте ведь, а мне опять одному тут придётся суетиться.

Я посмотрела на него. В его серых глазах не было торжества победителя. Там было то, чего я никак не ожидала. Возможно забота, а может простое человеческое понимание того, что я сейчас чувствую себя полной дурой.

Я посмотрела на гренку. Она была тёплой. Пахла чесноком так, что кружилась голова.

— Только один кусок, — прошептала я, словно оправдываясь перед невидимым гастрономическим судом. — В целях… органолептического анализа конкурентной продукции.

Я взяла гренку. Откусила.

Хлеб хрустнул, выпуская на язык солоноватый, жирный, острый вкус чеснока и свинины. Это было примитивно и божественно вкусно.

Мой организм, измученный стрессом и голодом, взвыл от восторга, получив дозу простых углеводов и жиров.

Я жевала, стараясь не жмуриться от удовольствия. Михаил внимательно следил за мной, опираясь локтем о стол.

— Ну как? — спросил он, когда я проглотила кусок. — Жить можно?

— Хлеб пересушен, — сказала я, вытирая губы салфеткой. — Чеснока слишком много. Сало нарезано неравномерно.

Я подняла на него глаза.

— Но… это съедобно. В условиях крайнего севера.

Михаил рассмеялся.

— Один-ноль в пользу «Таёжного медведя», —констатировал он. — Но не расстраивайтесь. Ваш скрэмбл… он красивый был. Как на картинке. Просто нашим людям картинкой сыт не будешь. Им нужно, чтобы внутри грело.

— Я учту, — кивнула я, чувствуя, как тепло от гренки разливается по телу, странным образом успокаивая нервы. — В следующий раз я сделаю брускетту с ростбифом. Это компромисс.

— Вот это уже разговор, — одобрил он. — А пока… Люся! Неси чай. Шефу надо восстановить силы после боя.

Он назвал меня шефом. Без иронии.

Я смотрела на пустой противень Михаила и на свои нетронутые «облака». Первый раунд я проиграла. Но война только началась. И теперь я знала слабое место противника — они любят, чтобы хрустело и пахло домом.

Что ж, Михаил. Ты показал мне, как надо кормить тело. А я покажу тебе, как кормить душу. Но сначала…

— Михаил, — окликнула я его, когда он уже направился к своей плите.

— А?

— А ещё одна гренка осталась?

Он обернулся, и его улыбка стала ещё шире, хотя казалось, куда уж больше.

— Для вас — хоть звезду с неба, Марина Владимировна. А уж сухарь с салом я всегда найду.

Он полез в закрома. А я подумала, что, возможно, в этом санатории не так уж и холодно, если стоять поближе к чугунной плите. И к этому невыносимому завхозу.

Глава 8

Есть звуки, которые шеф-повар ненавидит на генетическом уровне. Звук разбивающейся тарелки. Звук возвращаемого на кухню блюда. И самый страшный, самый тихий звук — свистящий шепот, с которым умирает надежда.

П-ш-ш-ш…

Я стояла перед духовкой, вцепившись в ручку дверцы в напряжении, которому мог бы позавидовать канатоходец. За жаропрочным стеклом происходила трагедия. Моё идеально взбитое, выверенное до миллиграмма суфле из карельской морошки, которое ещё минуту назад гордо возвышалось над краем противня, медленно, но неотвратимо оседало.

Оно сдувалось, как проколотая шина. Превращалось из воздушного облака в унылый, сморщенный блин.

— Третий раз… — прошептала я, чувствуя, как дергается левый глаз. — Третий, чёрт возьми, раз.

Я рывком открыла духовку. Жар ударил в лицо, но он не мог растопить лед моего отчаяния. Я достала противень и с грохотом поставила его на стол.

Четыре формочки. Четыре провала.

— Физика, — пробормотала я, тыкая пальцем в опавшую корочку. — Это противоречит законам физики! Белки были взбиты до жестких пиков. Температура сто восемьдесят. Конвекция отключена. Почему⁈

— А я говорила, — раздался за спиной сочувственный голос Люси. — Не ко времени вы, Марина Владимировна, затеяли выпечку. Луна убывающая.

Я медленно повернулась. Люся сидела на табурете в «нейтральной зоне», доедая яблоко, и качала головой. Рядом с ней, опираясь поясницей о свою любимую чугунную плиту, стоял Михаил. Он чистил картошку.

— Люся, — мой голос был спокойным, но опасным, как оголенный провод под напряжением. — При чем тут Луна? Мы находимся в закрытом помещении с искусственным климатом. Здесь властвуют законы термодинамики, а не астрологический прогноз Павла Глобы.

— Луна тут ни при чем, — вмешался Михаил. Он подбросил очищенную картофелину, поймал её и бросил в ведро с водой. — Тут дело тоньше. Место такое.

— Какое «такое»? — я скрестила руки на груди. — Проклятое? Или у вас духовка стоит на месте древнего капища, где приносили в жертву кондитеров?