Внизу тихо, но все в дыму.
И голос, я слышу и голос.
— Откройте! Выпустите меня, помогите!
Дверь закрыта с моей стороны, ногой сбиваю замок хлипкий, дверь распахиваю.
Она буквально падает в мои объятия.
Падает и ревёт.
А я… я понимаю, что это она.
Моя Вера.
Вера Маресова.
Та самая.
Девочка с обожженной душой, которая меня так некрасиво отшила.
И которую я так хорошо помню.
Может, потому что отшила и помню?
Ха! Хрен там.
Помню, потому что… потому что любил её.
Эту девочку Веру.
Любил.
Тащу ее наверх, закатывая в плед.
Поднимаюсь и замираю.
Передо мной стена огня. Этого не было ещё минуту назад! Чёрт…
Я знаю, что так бывает.
Огонь не прощает ошибок, и действует так, как надо ему.
Ему плевать на то, что мы хотим жить.
Он тоже жить хочет.
И жрать.
Вот и жрёт все вокруг. Облизывает.
Вдыхаю.
Хриплю ей:
— Не дыши, и не бойся. Я тебя вытащу.
Шагаю со своей драгоценной ношей прямо в эту живую стену.
Бегу, не глядя перед собой, потому что не на что глядеть.
Я заговорённый. Заговорённый.
Огонь меня не берёт.
Смерть проходит мимо.
Она меня не видит.
Близких видит.
Это так. И близких я теряю.
Рита. Катюша… не уберёг их. Не уберёг…
Веру я спасу. Для себя ли, нет — не знаю. Спасу.
Пара мгновений, быстро, очень быстро я оказываюсь на воздухе, буквально падаю, на колени падаю.
Пытаюсь откашляться.
Понимаю, что женщина в моих руках не дышит.
— Эй! Эй, красивая! Дыши! Дыши, чёрт побери тебя! Где “скорая”? Мать твою! Где врачи?
— Сейчас, сейчас будут, Ром, ты горишь.
Брат срывает плед, поливки меня водой.
Отхожу немного, смотрю на неё…
Вера…
Как я её узнал? Она изменилась, конечно.
Но сейчас… сейчас передо мной та же девчонка, малышка, которой нужно было в библиотеку, которая не понимала высшую математику и ни с кем не целовалась.
И какой это был кайф, знать, ты первый. Первый во всем.
— Что с ней, товарищ генерал? Жива?
Это спрашивает та же громадная тетка, которая и сказала мне про пациентку рехаба, почему-то сидящую в карцере.
— Жива. Молите бога, чтобы была жива.
— Я не виновата, не я ее сажала, такие правила. Я…
— Правила? Что ж… хорошо, что для меня нет правил.
— Что?
— У меня индульгенция. Имею право убивать всех, кто по моему мнению составляет опасность для государства.
— Ч… Что? Я… это, правда, не я… я не отдаю приказы, я исполняю, я…
— Почему вы думаете, что исполнитель не пострадает? Это же был ваш личный выбор — подчиняться приказу или нет?
— Вы же генерал? Вы же знаете, что т приказы не обсуждаются!
— Я знаю, что нельзя отдавать приказы, которые нельзя выполнить. А ещё приказы, которые противоречат человечности.
— Я… я ей помогла. Она… она звонила с моего телефона.
Ясно все. Дама тоже хочет себе индульгенцию. Что ж…
Вера бледная как смерть, вся ледяная, только руки красные — колотила ими по двери.
Пытаюсь нащупать пульс.
— Она жива? Жива?
Надеюсь.
Надеюсь жива.
Минут пять проходит — приезжает врач.
Я как раз пытаюсь искусственное дыхание делать. Рот в рот.
И думать именно о дыхании.
А не вспоминать ту ночь, двадцать лет назад.
Ее податливое тело. Такое же хрупкое.
Сейчас грудь стала больше, и бёдра. Совсем не много.
Именно так, как надо.
Естественно, что она изменилась за двадцать лет.
Стала женственнее.
Слаще…
Чёрт, не о том думаешь, товарищ генерал…
— Грузим в машину, кислород дайте.
— Куда вы ее повезёте?
— Вариантов не много, одна клиника городская.
— Отвезите в военный госпиталь, я договорюсь.
— Не можем мы в госпиталь, никак. Не наша епархия.
— Зато моя. Везите, я все беру на себя.
— Можно поинтересоваться, кто такой смелый.
— Генерал Зверев.
— Зверев… — слабый, хриплый голос пострадавшей Веры заставляет обернуться и напрячься.
— Вера?
— Это не можешь быть ты…
— Очень даже могу. Помолчи. Тебе нельзя, наверное, говорить.
— Ты… ты не можешь быть тут.
— Интересно, почему?
— Потому что я тебя похоронила…
Глава 11
Прихожу в себя в палате.
От дикого ужаса.
Мне кажется, я снова там, в моих четырнадцати. Сгораю заживо.
Сейчас я чуть не сгорела в свои сорок.
Дышать тяжело. Дыма наглоталась. Голова шумит.
И, кажется, у меня были галлюцинации.
Мне показалось, что меня выносил мой Зверев. Роман Зверев.
Или… не показалось?
Смутно помню, как меня привезли в больницу. Какие-то манипуляции делали, вроде кислород, капельницы. Меня еще морозило сильно. Неудивительно, после лежания на ледяном полу. Сколько я там была, я не знаю.
Долго. Прилично.
После капельницы я вырубилась.
И вот… открываю глаза, оглядываюсь.
— Зайка, очнулась! Девочка моя…
К койке подходит Альбина, садится рядом, обнимает меня порывисто, слезы стирая.
— Господи, ты бы знала, чего я натерпелась! Чудом ведь, чудом…
Да, именно что, чудом — думаю я.
Сознание плывет.
Подругу вижу немного как в тумане.
Пытаюсь смахнуть пелену с глаз.
Спасибо сказать хочу и не могу.
— Я же сразу поняла, что ты звонишь! — продолжает подруга. — Хотя номер чужой и не слышно было почти ничего. Просто… совпадение, понимаешь, Вер! Я не могла до тебя дозвониться. С вечера! Понимаешь?
Киваю.
— Так, погоди, ты как вообще? Доктор сказал, что тебе надо отдыхать. Господи, я сама доктор, — она рукой машет, слезы снова смахивает, — тебе нельзя волноваться. Терапевт сказал, что ожога верхних дыхательных нет. Есть симптомы отравления, конечно. Пить тебе уже можно, сейчас водички налью. Или чаю? Чай сладкий можно. Сейчас.
Она встает, суетится.
А я хочу спросить — откуда тут Зверев? Это правда он был? Мне не показалось?
Или на самом деле я стала сходить с ума там, в этом карцере?
Альбина несет чашку.
— Вот, теплый, я разбавила, давай, помогу сесть. Господи, слава богу успел Ромка, слава богу…
Ромка. Значит, точно Зверев?
Или не точно?
И спросить почему-то не могу.
Горло дерет. Чай пытаюсь проглотить, вроде получается.
Альбина снова всхлипывает, рассказывает.
Оказывается, вчера она пыталась со мной связаться, но телефон был выключен, а козел Николаша ей сказал, что понятия не имеет, где я.
— Говорит, может, она у любовника? Слышишь? Твой придурок мне так говорит! У любовника! Ну, я ему популярно объяснила, какие у тебя любовники, идиоту.
Подруга догадалась, что что-то не так. И к тому моменту, когда я набрала ее номер, она уже знала, что меня куда-то увезли.
— Случайно ваша дворничиха услышала, что водитель сказал, мол, в рехаб повезем, который на Первомайской. Слышишь?
Киваю.
Боже, это на самом деле счастье, что так сложилось. Если бы подруга искала меня дольше…
Меня передергивает. И мутит.
От страха.
Я не хочу опять гореть.
Мне уже было больно. Я больше не могу…
— Я по своим каналам пробила — ну, ты знаешь, связей у меня тут, слава богу, — Альбина говорит чуть тише. — В общем, такого мне порассказали про это место — волосы дыбом. Я сразу позвонила своему генералу.
«Своему генералу» — она же это про Зверева?
Значит…
Значит, он ее генерал?
Я вспоминаю, что подруга хвасталась новым мужчиной. Сказала, что в такого влюбиться легко.
— Ох, Верочка, не хочу я влюбляться, куда уж… Надо быть прагматичной, наверное.
— Почему? Если хочется любить?
— Ну, мне хочется, а ему, может, нет…
— Зачем он тогда такой нужен, который любить не хочет?
— Ой, Вер… видела бы ты его. Шикарный мужик. Но… Любить всё-таки должны меня, а не я, правильно?
Этот разговор у нас был совсем недавно, но еще до того, как я узнала про измену мужа.
