Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ) - Обручева Юлия

Анна Петровна бледнеет.

— Господи... бедная девочка... Неужели у нее и вправду рассудок мутится?

— Боюсь, что так, — киваю я скорбно. — И самое страшное, что она может это наговорить чего угодно. Отцу, врачам, знакомым. Придумает, что мы ее травим, или что я бизнес хочу отжать. Люди же могут поверить. Это же позор какой будет. И для Виктора Викторовича удар.

— Ох, Сережа, ты прав, — теща начинает нервно теребить фартук. — Отцу нельзя волноваться. Что же делать?

— Нам нужно быть снисходительными, — мягко наставляю я. — Не принимать ее слова всерьез. Если она начнет обвинять, кричать, жаловаться — просто соглашаться и успокаивать. Как с душевнобольной. Понимаете? Не спорьте с ней. И главное — не верьте ни единому слову. Это говорит не наша Марина, это говорит ее болезнь.

— Ты прав, сынок, — она всхлипывает. — Какой ты мудрый. Как хорошо, что ты у нас есть. Я бы с ума сошла.

Я встаю и обнимаю ее за плечи. Она тыкается мне в грудь мокрым носом, и я глажу ее по седым волосам.

— Ну, ну, не плачьте, мама. Мы справимся. Главное — мы вместе. И мы должны беречь Марину от самой себя.

Поверх ее головы я смотрю в темное окно. Губы сами собой растягиваются в ухмылку.

Старая дура. Проглотила все, не поперхнувшись.

Теперь, что бы Марина ни сказала — это будет воспринято как бред сумасшедшей. Интоксикация мозга. Надо же, как удачно я это придумал.

Теперь Марина окажется в полной изоляции. В собственном доме, в кругу любящей семьи, которая будет смотреть на нее как на умалишенную.

Я чувствую, как напряжение отпускает. Дело сделано.

Шах и мат, любимая женушка.

Глава 13

Глава 13

Марина

Проходит еще несколько дней.

Я физически ощущаю, как изменилась атмосфера в доме: мама смотрит на меня теперь не просто с жалостью, а с боязливой осторожностью, словно я бомба замедленного действия.

Сергей, видимо, отлично поработал, убеждая ее в моем безумии.

Поэтому, когда снова приходит время ехать на диализ, из дома я сбегаю почти с радостью.

Больничные стены сейчас кажутся мне роднее, чем своя комната, в которой я чувствую себя лишней.

В кабинете врача я сажусь на самый краешек стула. В руке судорожно сжимаю пакет с лекарствами. Пальцы сводит от напряжения, но я не решаюсь поставить его на стол.

Меня парализует дилемма. Если не случилось ошибки и я принимаю правильные дозировки лекарств, значит, Сергей прав.

Значит, я действительно сошла с ума, превратилась в злобную истеричку, придумывающую врагов.

А если нет... Тогда появляется большое поле для размышлений как случилось что лекарства не в той дозировке или вовсе не те.

Оба варианта мне не нравятся.

— Марина Викторовна? — голос Андрея Николаевича вырывает меня из оцепенения. Он звучит мягко, бархатно, без той строгости, что была в первую встречу.

Я вздрагиваю. Он не заполняет медкарту, не смотрит в монитор.

Он смотрит только на меня, и в его серых глазах — абсолютное внимание.

— Вы принесли ваши лекарства?

Я киваю, не в силах разжать челюсти. Медленно протягиваю руку и кладу на стол пакет. Флаконы ударяются о столешницу с сухим, пластмассовым звуком.

— Вот, — выдыхаю я, голос дрожит и срывается. — Утренние и вечерние. Я сама их покупала и сама раскладываю в таблетнице на неделю.

Андрей берет флакон, открывает его. Достает белую капсулу, крутит ее на свету, и хмурится. Потом достает другую, изучая маркировку.

Я сижу, обхватив себя руками за плечи, пытаясь унять предательский озноб, который бьет меня изнутри.

— Доктор... Андрей... — шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Скажите честно... у меня едет крыша? Муж утверждает, что у меня интоксикация мозга. Что я агрессивная, что у меня паранойя... Может, он прав? Может, я просто неблагодарная тварь, которая от бессилия кидается на близких?

Слезы, которые я держала в себе все эти дни, вдруг прорывают плотину. Я больше не могу сдерживаться.

Я закрываю лицо ладонями, стыдясь своей слабости, и всхлипываю, как ребенок. Нельзя реветь в кабинете нефролога, нельзя... но я больше не могу.

Скрип стула. Шаги. И вдруг я чувствую тепло.

Андрей садится на кушетку рядом со мной, и настойчиво отводит руки от моего мокрого лица.

— Марина, посмотри на меня, — просит он.

Я смотрю сквозь пелену слез. Его лицо совсем близко. Я вижу каждую черточку, вижу не жалость, а искреннюю тревогу.

— Ты не сумасшедшая, Марина, — твердо говорит он, глядя мне прямо в душу. — Ты измученная, напуганная женщина, которая борется за жизнь. То, что ты чувствуешь — это не паранойя. Это инстинкт самосохранения. Твой организм кричит тебе об опасности, и ты его слышишь.

— Но если там обычные лекарства... — всхлипываю я.

— Даже если так, — перебивает он, — то, что происходит у тебя дома, то, как ты себя там чувствуешь — это ненормально. Человек не должен быть загнанным зверем в собственной семье.

Он берет мои ледяные ладони в свои — большие и горячие. Этот жест, такой простой и человеческий, рушит мою оборону окончательно. Меня начинает трясти.

— Мне так страшно, — признаюсь я шепотом, цепляясь за его пальцы, как утопающий. — Мне кажется, я одна против всех. Они ждут, когда я умру. Я мешаю им быть счастливыми.

— Ты не одна, — Андрей сжимает мои руки крепче, словно переливая в меня свою уверенность. — Слышишь? Теперь ты не одна. Прямо сейчас я отправлю все эти лекарства в лабораторию. Сделаем полный спектральный анализ. Мы во всем разберемся. Я тебе обещаю.

Он достает из кармана халата белоснежный платок, пахнущий мужским парфюмом, и вкладывает мне в ладонь.

— Вытри слезы. Тебе нельзя плакать.

Я вытираю глаза, чувствуя себя полной идиоткой, размазывающей тушь перед врачом. Но почему-то мне становится легче.

— Спасибо, — шепчу я.

Андрей ободряюще улыбается.

— Не за что. А теперь давай-ка проверим давление. И я налью тебе чаю. Настоящего, а не той бурды, что в автомате в коридоре.

Он встает, и мне вдруг становится холодно без его рук. Но внутри, где-то под ребрами, вместо липкого черного ужаса загорается робкая надежда, что мы найдем решение этого странного ребуса.

Глава 14

Глава 14

Марина

Прошло три дня, которые тянулись как три года.

И вот я снова сижу в кабинете Андрея.

Здесь ничего не изменилось: тот же плакат с анатомией почки на стене, тот же запах стерильности, тот же гул компьютера.

Изменился только воздух. Он стал густым, тяжелым, словно перед грозой.

Андрей не смотрит на меня. Он изучает распечатанный бланк с синей печатью лаборатории.

Его брови сдвинуты так сильно, что между ними залегла глубокая складка. Он молчит уже минуту, и эта минута вытягивает из меня последние жилы.

— Андрей Николаевич? — мой голос звучит жалко. — Не молчите, пожалуйста. Скажите как есть. Я сошла с ума? Там все чисто?

Он наконец поднимает голову. В его глазах я вижу такую смесь ярости и сочувствия, что мне хочется вжаться в спинку стула. Он медленно пододвигает ко мне листок.

— Ты не сошла с ума, Марина, — чеканит он каждое слово. — Ты была абсолютно права.

Я смотрю на пляшущие буквы. Химические формулы, цифры...

— Что это значит? — я не понимаю. Мозг отказывается понимать.

— Это значит, — Андрей подается вперед, опираясь локтями на стол, — что в капсулах, которые ты мне принесла, нет даже миллиграмма действующего вещества.

Земля уходит из-под ног. Кабинет начинает вращаться.

— А что там? — шепчу я.

— Мел. Крахмал. Сахарная пудра. Обычные наполнители. Пустышки, Марина. Плацебо.

Я хватаю ртом воздух, но он не проходит в легкие.

Пустышки.

Значит, каждый раз, когда я принимала таблетку, мерзавец, который подменил мне лекарства знал, что я приближаюсь к могиле.

И этот мерзавец, конечно, Сергей.

Меня берет злость от того, что я хотела поверить в его заботливую улыбку. Даже в неловкую помощь несколько дней назад.