Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ) - Обручева Юлия

— Не говори глупостей, — он морщится, словно от зубной боли. — Никто не ждет твоей смерти. Мы семья. Сложная, запутанная, но семья. И я...

Он делает паузу, глядя мне прямо в глаза. Глубоко, проникновенно.

— Я по-прежнему тебя люблю, Марин.

Я ахаю. Воздух застревает в горле колючим комом.

Я смотрю на него и не верю. Как? Как у него поворачивается язык говорить такое?

Да еще так искренне.

Если бы я не слышала вчера, как он называет меня овощем, если бы я не знала, как он продает папин бизнес... я бы поверила.

Господи, какая-то жалкая часть меня хочет в это поверить прямо сейчас.

Но я качаю головой, отступая на шаг. Еще на шаг.

— Ты... — шепчу я. — Ты чудовище.

— Я обыкновенный мужчина, — он пожимает плечами, делая вид, что не слышал оскорбления. — Я запутался. Да, с Лилей... так вышло. Она здорова, она полна жизни, она родит мне ребенка. Но ты — моя жена. Ты родная. Я не хочу тебя терять. Я хочу заботиться о тебе. Разве это плохо?

— Не ври мне! — кричу я, и слезы наконец брызжут из глаз. — Я не дурочка, Сережа! Я не идиотка! Ты меня не обманешь!

— Да в чем я тебя обманываю? — он разводит руками, изображая искреннее недоумение. — В том, что встречаю тебя? Я просто пытаюсь наладить мосты, а ты сжигаешь их.

— Ты пытаешься усыпить мою бдительность! — выплевываю я ему в лицо. — Ты хочешь, чтобы я сидела тихо и не мешала тебе развлекаться с Лилей и обкрадывать нас!

На секунду в его глазах мелькает испуг, но он тут же гасит его улыбкой. Снисходительной и жалеющей.

— Марин, у тебя истерика. Это все токсины. Тебе надо поспать.

Он снова тянется ко мне, пытаясь обнять.

— Пусти!

Я отталкиваю его.

Мои слабые руки упираются в его грудь — твердую, теплую грудь, к которой я так любила прижиматься по ночам.

Меня пронзает острая, невыносимая боль. Не от болезни. А от того, что этот человек, который стоит передо мной и нагло врет мне в глаза — тот, кого я люблю.

— Я тебя ненавижу, — шепчу я, глядя на его рубашку. — Ненавижу твою ложь. Ненавижу твою псевдозаботу. Оставь меня в покое. Просто дай мне дожить то, что мне осталось, без твоего лицемерия.

— Как знаешь, — его голос мгновенно холодеет.

Маска заботливого мужа сползает, обнажая равнодушную скуку.

— Я хотел как лучше. Хотел, чтобы тебе было легче. Но если тебе нравится играть в жертву и мученицу, то пожалуйста. Не буду тебе мешать.

Сергей разворачивается и уходит вглубь дома, насвистывая какой-то веселый мотив.

А я сползаю по стене на пол в прихожей, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать в голос.

Потому что самое страшное не то, что он врет. А то, что я до смерти хочу, чтобы его слова были правдой.

Глава 12

Глава 12

Сергей

Насвистывая попсовую песенку иду в глубь дома. И чувствую, как внутри закипает глухое раздражение.

Черт. Все пошло не по плану.

Я ведь рассчитывал на ее слабость, на этот извечный женский инстинкт — искать защиты у сильного плеча, даже если это плечо ее только что предало.

Но Марина... она не просто злится. Она пылает ненавистью.

Это опасно. Очень опасно.

Злость на свою невнимательность поднимается к горлу. И как я мог вчера так опростоволоситься? Потерял бдительность и в результате Марина подслушала мой разговор.

Знать бы, как много она слышала.

С размаха ударяю кулаком о стену и морщусь от острой боли. Думал, что с нашим браком покончено, но теперь опять все меняется. Я должен убедить Марину, что люблю и ее тоже.

Иначе с нее станется вывалить все услышанное родителям. И если ее маман та еще дура, то отец ни разу не идиот.

Тесть, конечно, стареет, но за бизнес он мне глотку перегрызет, прежде чем я успею вывести активы.

И тут я понимаю, что сделал не так.

Мне нужно было ее приручить. Показать, что я жертва обстоятельств.

Мне надо было сказать иначе.

«Так сложилось, Мариш, любовь не выбирают, но ты все равно мне дороже всех».

Но я провалился. Она меня отшила так резко, что у меня до сих пор горит лицо, будто от пощечины.

Злюсь на себя за то, как топорно получилось.

Я привык, что женщины тают от одного моего взгляда.

В моей жизни их было много, и все они смотрели на меня снизу вверх. Я никогда никого не любил — это лишнее, любовь мешает соображать.

Я позволял им любить себя. А тут настоящая ненависть. Это так непривычно, что меня даже слегка знобит.

Вспоминаю Марину, как она стояла в коридоре.

Глаза у нее сверкали... чертовски красиво. Она и сейчас хороша. Даже с этой болезненной бледностью и тенями под глазами, в ней больше породы и огня, чем в десятке таких, как Лиля.

Жаль. Действительно жаль, что она так опростоволосилась.

Мы могли бы жить долго и счастливо, править этой империей Короленко вместе, если бы не ее фанатичная любовь к сестренке.

Сама ведь подставилась. Сама отдала почку, сама открыла дорогу Лиле.

А Лиля... Лиля тоже себе на уме. Я вижу, как она поглядывает на счета, как требует внимания. Она — хищник помельче меня, но зубы у нее тоже острые.

Я отлипаю от стены, смотрю куда забрел и иду в кабинет. Захлопываю за собой дверь и даже поворачиваю ключ в замке.

Хватит с меня неожиданностей.

И начинаю мерить шагами кабинет.

Пальцы непроизвольно барабанят по крышке стола. Нервы натянуты как струны.

Что делать дальше?

Если Марина не купилась на любовь, значит, нужно менять тактику. Мягкость не сработала — попробуем изоляцию.

Нужно сделать так, чтобы ее словам больше никто не верил. Нужно убедить тещу, что у Марины на фоне болезни начались галлюцинации, паранойя, и агрессия.

Токсины хлынули в кровь, бред в голову. Да, это единственный путь.

В груди неприятно колет. Я не привык проигрывать. И я не позволю умирающей женщине разрушить мою идеальную жизнь. Нужно действовать быстрее.

Прямо сейчас поговорить с тещей.

Выхожу из кабинета, и прислушиваюсь. В доме стоит тишина.

Нахожу Анну Петровну на кухне. Она протирает и без того чистую столешницу, ее движения суетливы, выдают тревогу.

Отличный момент. Самое время заронить в ней сомнения.

Я вхожу, тяжело опускаюсь на стул и роняю голову на руки. Издаю глубокий, полный страдания вздох.

— Сереженька? — теща тут же оборачивается. В ее голосе испуг. — Что случилось? Ты чего такой бледный?

Я медлю пару секунд, якобы собираясь с силами. Поднимаю на нее глаза — в них должна быть смесь боли, растерянности и бесконечной преданности.

— Анна Петровна... я просто не знаю, что делать, — мой голос ломается. — Я в тупике. Я так стараюсь, так хочу, чтобы ей было легче, а она...

— Кто? Марина? — она присаживается рядом, кладет свою пухлую ладонь на мою руку. — Обидела тебя?

— Если бы просто обидела, — я горько усмехаюсь, отводя взгляд. — Мне кажется... мне страшно это говорить, но мне кажется, болезнь бьет не только по почкам. Она бьет по голове.

Теща ахает, прижимая руку к губам.

— Что ты такое говоришь?

— Интоксикация, — шепотом произносу я страшное слово. — Я читал, что при таких запущенных случаях, когда диализ плохо переносится... токсины отравляют мозг. Начинается паранойя. Агрессия. Галлюцинации.

Я вижу, как расширяются глаза Анны Петровны. Она глотает наживку.

— Сегодня я пришел к ней, хотел помочь раздеться, чаю предложить. А она... — я делаю паузу, чтобы голос дрогнул. — Она набросилась на меня. Кричала, что я чудовище, что я жду ее смерти. Что я ее обманываю, обкрадываю... Анна Петровна, вы же знаете, как я к ней отношусь! Я же пылинки с нее сдуваю!

— Знаю, Сереженька, знаю! — скорбным тоном говорит теща. У нее на глазах появляются слезы. — Ты у нас тоже святой человек, столько терпишь.

— Дело не во мне, — я сжимаю ее руку, заглядывая в глаза с мольбой. — Я стерплю. Я мужик. Но она и про вас говорила... странное. Что вы ее предали. Что вы сговорились. Это бред, понимаете? Чистой воды бред преследования.