Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей

Песенки и сатирические стишки, которые иногда очень больно жалили сильных мира сего, распространялись по городу за считанные часы. Они были плодом народного творчества, хотя к их созданию прикладывали руку и те, кто имел с простым народом мало общего. В 1750 г. по Парижу ходила ядовитейшая сатира на фаворитку Людовика XV мадам де Помпадур — «Путешествие в Аматонт», но ее автором оказался дворянин Клеман де Рессегье, мальтийский кавалер, переводчик Цицерона, поплатившийся за свою дерзость тюремным заключением и ссылкой. Поговаривали, что сам Морепа, всесильный министр двора, передававший Людовику XV раздобытые полицией крамольные песенки, развлекался тем, что приписывал к ним собственные куплеты! Пищу для подобных слухов давало то обстоятельство, что Морепа принадлежал к числу почитателей таланта Шарля Колле — драматурга, поэта и куплетиста, произведения которого очень точно отражали настроения жителей столицы.

Нельзя утверждать, что обычные парижане мечтали об общественных потрясениях, о ниспровержении монархии и церкви. Однако они были готовы в любой момент подвергнуть осмеянию представителей власти, членов королевского семейства, монарших любовниц, придворных, военных или священнослужителей. Столичная публика обожала острые словечки и пикантные намеки. Литераторы охотно снабжали ее пьесами, которые невозможно было представить на сцене, куплетами, которые нельзя было пропеть в «приличном» обществе, памфлетами, которые вгоняли в краску. Подпольные прессы в самой столице и печатные станки заграничных издателей регулярно наводняли город этой продукцией, рассчитанной на читателей самого разного культурного и социального уровня.

Приверженность парижан свободе слова, их постоянное фрондерство и готовность насмехаться над сильными мира сего не были ни характерной чертой какого-то одного поколения, ни привилегией конкретной социальной группы. Эти свойства отличали (и до сих пор отличают) всех, кого можно было назвать настоящими парижанами — по духу, а не только по рождению или месту жительства. В то же время на протяжении всего XVIII столетия, вплоть до начала революции, жители столицы оставались миролюбивыми, и их недовольство редко приводило к вспышкам насилия. Единственным исключением стали события весны 1750 г., когда город ненадолго взбунтовался против так называемых «похитителей детей». Тогда парижане перегородили цепями узкие улочки острова Сите, чтобы помешать властям применить кавалерию (правда, власти не очень-то спешили это сделать), и расправились с десятком полицейских. Но за исключением этих нескольких дней, со времен Лиги и Фронды и до взятия Бастилии никто в городе не выламывал булыжники из мостовых и не строил баррикад. Парижане не отличались воинственностью и, как правило, не держали дома оружия. Свое возмущение они выражали устным или печатным словом.

Случалось, в голодные годы бедняки распространяли анонимные листовки со страшными угрозами, но до их исполнения дело никогда не доходило. Обычно такие листовки предрекали бунт и обещали, что восставшие не станут разбирать, кто прав, кто виноват, а попросту разграбят имущество богачей, нажившихся на народной нищете. Осенью 1769 г., в период хлебного кризиса, на улицах Омер и Сен-Дени, в Сент-Антуанском предместье и на площади Мобер неизвестные разбросали листовки, предупреждавшие: «Нас 50 человек, мы готовы на все, мы подожжем Париж с четырех концов».

В среде парижских торговцев и рантье формы социального протеста были более сдержанными, но и эти люди имели свои причины для недовольства. В частности, они всегда неодобрительно относились к затяжным вооруженным конфликтам, грозившим нарушить привычный ход коммерции, обвалить курс акций на бирже или приостановить выплату ренты. Скептическое отношение буржуа к королевской власти, подогревавшееся новостями из «Кафе де Фуа» и других «клубов», особенно усилилось в годы Семилетней войны 1756–1763 годов: многие поговаривали, что поражение неизбежно и что ответственность за него ляжет на правительство.

Возможно, именно в этот период общественное мнение Парижа всерьез дистанцировалось от короля. Правда, один из корреспондентов Монтескье — Фрэнсис Балкли — еще в 1751 г. замечал, что столица стала относиться к Людовику XV без прежнего энтузиазма (он относил это на счет дурного влияния на парижан парламентских магистратов и духовенства). Но тяготы войны, помноженные на беспомощность властей в решении религиозных конфликтов и на неудачи недавней налоговой реформы генерального контролера финансов Машо д’Арнувиля, лишь усугубили скептическое отношение парижан к монарху. Не случайно благодарственный молебен и публичные празднества по случаю счастливого избавления Людовика XV от смерти после покушения Дамьена прошли в Париже на два месяца позже, чем в других городах. Не случайно казнь Дамьена в марте 1757 г. была обставлена совершенно экстраординарными мерами безопасности.

«Воссоединение монарха со своим народом» произошло только с воцарением Людовика XVI. Демонстрация добрых чувств к юному королю на некоторое время вошла в моду и в Париже, и в провинции. Когда в воскресенье 22 мая 1774 г., через двенадцать дней после вступления на трон, королевская чета прибыла в Лоншан и Шайо, столица отметила это событие появлением нарочито-наивных куплетов и идиллических «сайнет» — коротких пьес из народной жизни с песнями и танцами. Журналист-физиократ аббат Бодо умилялся тому, что на его глазах какая-то старушка расплакалась от счастья при виде юного монарха: «Теперь, — всхлипывала она, — у нас наконец появился добрый король». Все почувствовали себя облагодетельствованными только оттого, что Мария Антуанетта спросила у рабочего, сколько он зарабатывает в день, а Людовик XVI пообещал пастуху снизить цены на хлеб. Какое счастье! Король щедр и великодушен, король прислушивается к голосу своих самых ничтожных поданных! Тюрго, вскоре назначенный генеральным контролером финансов, нанял армию памфлетистов, которые должны были настроить парижан на дальнейшие славословия по адресу милостивого монарха (а заодно и его добродетельного министра). Однако очень скоро парижане избрали себе других героев: накануне революции они дружно признавались в любви не к Людовику XVI, а к Генриху IV, что дало повод новому генеральному контролеру финансов, Калонну, насмешливо упрекать их в некрофильстве. Во всяком случае, именно перед статуей Генриха IV у Нового моста «патриоты» встали на колени 15 сентября 1788 г., празднуя отставку непопулярных министров и возвращение в правительство своего любимца Неккера.

Неуловимый и неповторимый парижский дух! В его формирование вносил свою лепту каждый житель французской столицы — от нищего попрошайки до знатного вельможи. Рыночные торговцы и судейские чиновники, бойкие модистки и утонченные хозяйки светских салонов, шустрые водоносы и неторопливые рантье — все они пропитывались воздухом Парижа и становились носителями его духа. Он являлся чистым продуктом ферментации идей, настроений, пристрастий, чаяний и вкусов самых различных слоев населения города.

2. Население