Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Умоляю, расскажите, мистер Дэвидж, – попросила миссис Оукс. – Ничто не доставит мне большего удовольствия.

– Ваше здоровье, мистер Дэвидж, пока вы собираетесь с мыслями, – произнёс Джек, наполняя бокал миссис Оукс.

– Ну, мэм, – начал Дэвидж, вытирая рот. – Осенью того года мы были недалеко от побережья Бретани, с ост-норд-оста дул брамсельный ветер, когда поздно вечером мы заметили корабль – оказалось, это был тяжёлый фрегат – он выскользнул из Лорьяна, направляясь курсом вест-тень-зюйд. Мы тут же начали его преследовать…

Истории сменяли одна другую, а остальные сидящие за столом добавляли в каждую подробности, имена и заслуги различных офицеров, так что приятный общий гул дополнял беседу, не прерывая рассказчика; а Джек, верный флотской традиции, всё это время продолжал наполнять бокалы гостей вином. Когда он спрашивал Пуллингса, сидящего на другом конце стола, кто был первым капитаном «Эклера», миссис Оукс тайком обратилась к соседу:

– Мистер Рид, сожалею о своём невежестве, но мне прежде не приходилось обедать с офицерами Королевского флота, и я не знаю, можно ли даме удалиться.

– Думаю, да, мэм, – прошептал Рид, улыбаясь ей. – Но не раньше, чем мы выпьем за короля, и знаете, мы пьём за него, не вставая.

– Надеюсь, я продержусь до этого, – ответила она; хотя в действительности Кларисса по-прежнему держалась прямо и уверенно, она почти не покраснела и не отличалась чрезмерной разговорчивостью (чего нельзя было сказать о её муже). Когда разлили портвейн, Джек, торжественно прочистив горло, произнёс:

– Мистер Пуллингс, тост за короля.

– Мадам, джентльмены, – объявил Пуллингс. – За короля!

– Что ж, сэр, – сказала Кларисса Оукс, выполнив свой верноподданический долг. – Обед был великолепен, а теперь я оставлю вас наедине с вином; но могу ли я произнести тост, прежде чем уйду? За славный «Сюрприз», пусть он ещё долго поражает врагов Его Величества!

Глава третья

После этого совершенно великолепного мероприятия Кларисса Харвилл, или, правильнее, Оукс перестала привлекать особое внимание Стивена Мэтьюрина. Конечно, он видел её каждый погожий день – Сюприз шёл на северо-северо-восток, пока не достиг зоны экваториальных штилей, и на протяжении всех этих дней стояла прекрасная, радующая душу погода. Кларисса сидела на подветренной стороне квартердека, ближе к корме, дыша свежим воздухом; или иногда на баке девочки учили её играть в верёвочку, сплетая на пальцах «кошачью колыбель» – вдали от любой европейской кошки. Но хотя Стивен видел её, кланялся и даже разговаривал, в этот период времени он был в значительной степени поглощён своей разведывательной работой, а ещё более – попытками расшифровать письма Дианы и понять, что стоит за их немногочисленностью, краткостью и иногда непоследовательностью. Он очень сильно любил жену и был всецело готов с неменьшей привязанностью относиться к дочери, которую ещё не видел; и в то же время он не мог ничего понять о них из-за завесы слов.

Диана прежде не особо любила длинные письма, обычно ограничиваясь временем приезда и отъезда или именами приглашённых гостей, с краткими сообщениями о своём здоровье – «хорошо» или «получила трещину ребра, когда Непоседа упал на барьере в Дрейтоне». Но её записки и письма раньше были всегда предельно прямолинейными: в них не было недостатка действительного общения, как сейчас – всех этих заполнявших страницы списков лошадей, их родословных и характеристик, которые ничего ему не говорили. Очень мало о Бриджит, после краткого отчета о её рождении – «крайне неприятно, мучительно скучно, я рада, что закончилось» – только имена нянь, которыми она была недовольна, и такие слова: «Кажется, она глуповата. Не ожидай многого». В отличие от Софи Диана не нумеровала свои письма и не ставила дату, ограничиваясь днём недели, и хотя писем было не очень много, Стивен не смог распределить их в каком-то правдоподобном порядке; и часто вместо того, чтобы расшифровывать длинные сводки от сэра Джозефа Блейна, главы морской разведки, он обнаруживал, что раскладывает письма в разных последовательностях, отчего путаные фразы Дианы приобретали новые значения.

Тем не менее, кое-что было ясно: во-первых, она не особенно счастлива; во-вторых, они с Софи не сошлись во мнении по поводу развлечений, потому что Софи и её мать считали, что раз у обеих женщин мужья служат во флоте и сейчас находятся в море, им следует выходить в свет очень редко и точно не на сборища с танцами, а принимать у себя они должны ещё меньше – только членов семьи и самых близких друзей. И, наконец, Диана проводила большую часть времени не в Эшгроу-коттедж, а в Барэм-Даун, большом поместье, купленном ею для своих арабских скакунов, удалённом от цивилизации, с обширным пастбищем и высокими меловыми холмами, разъезжая туда-сюда в новой зелёной карете.

Он надеялся, что рождение ребёнка полностью изменит Диану. Не то чтобы эта надежда имела под собой основания, но, с другой стороны, он никогда не думал, что Диана окажется так равнодушна к материнству, как представлялось по её письмам, удивительно тревожившим его письмам. Вызывало беспокойство то, что в них говорилось, а ещё больше то, о чём умалчивалось; кроме того, ему было не по себе из-за поведения Джека. Обычно, когда приходили письма из дома, они их читали друг другу. Джек до сих пор так и делал, рассказывая Стивену о детях, саде и угодьях, но за одним исключением – почти ничего о Барэм-Дауне и собственно Диане, так что обмен перестал быть прежним — открытым и искренним.

Методично пробираясь сквозь письма Софи, Джек обнаружил, что её стойкое нежелание говорить о чём-либо неприятном постепенно ослабевало, а к тому времени, когда он дочитал последнее, выяснилось, что «ребёнок несколько странный», а Диана много пьёт. В письме подчёркивалось, что он не должен ничего говорить Стивену; что Софи может ошибаться насчёт Бриджит – младенцы часто выглядят странно, а потом становятся очаровательными – и что Диана может совершенно поменяться, когда Стивен снова окажется дома. В любом случае, бессмысленно и жестоко заставлять бедного старину Стивена страдать до конца плавания, поэтому Софи уверена, что Джек ничего ему не расскажет.

Это было плохо. Много лет назад между Джеком и его другом уже воздвигалась стена молчания, в том числе и по поводу Дианы — до того, как она вышла замуж за Стивена. Было и ещё кое-что: с самых первых дней их совместной службы Джеку никогда не приходилось скрывать от друга ничего касающегося флотских дел: разведка и боевые действия дополняли друг друга, и капитану Обри часто официально напрямую рекомендовали советоваться с доктором Мэтьюрином или обращаться к нему за помощью. Однако в этот раз о Стивене в приказах не было ни слова. Было это сознательным упущением или всего лишь следствием того, что их источником являлся Сидней, а не Уайтхолл? Второе больше походило на правду, потому что поводом для приказа послужили проблемы в Моаху, возникшие совсем недавно; но была некая вероятность, что в Сиднее по сведениям с Уайтхолла знали об отношении доктора Мэтьюрина к колонизации, насильственном «покровительстве» и управлении одной нацией другою не хуже, чем сам Джек, который нередко слышал, как Стивен говорил об «этом идиоте Колумбе, вечно лезшем не в свои дела», и «проклятом папе Борджиа», о «печально известном Александре», «этом негодяе Юлии Цезаре» и худшем из всех – «чудовище Бонапарте». Ему казалось, что теперь придётся или обидеть Стивена просьбой участвовать в чём-то весьма похожем на захват чужой территории, или задеть его очевидной отстранённостью. Возможно, со временем вожделённый компромисс найдется, но на данный момент положение вызывало беспокойство. И оно не было единственным источником забот Джека Обри. Не так давно он получил два наследства – первое после смерти отца, оно принесло ему крайне обременённое долгами поместье Вулхэмптон, а второе от очень пожилого кузена Эдварда Нортона, чьи гораздо более значительные владения включали округ Милпорт, который Джек представлял в парламенте (всего семнадцать избирателей, и все они являлись арендаторами кузена Эдварда). Эти наследства, а главным образом их землевладения, вынудили его следовать множеству юридических процедур, выплачивать долги и приносить присяги. Джек давно ожидал подобного и всегда говорил: «Слава Богу, есть мистер Уиверс, чтобы со всем этим разбираться». Мистер Уиверс был стряпчим из Дорчестера, поверенным его семьи, и он приглядывал за обоими поместьями ещё со времён, когда Джек был мичманом.