Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

Он резко крутанул штурвал вправо, и корабль смог протиснуться, хотя «Монтань» проехался кормовым флагом по вантам «Шарлотты», а её бушприт задел бушприт «Жакобена», который пытался уклониться. Оказавшись за раковиной «Монтаня», мы стали обстреливать его продольным огнем снова и снова, и одновременно палили по «Жакобену» с правого борта. Мы нанесли им ужасный урон – из шпигатов текла кровь – но вскоре мы потеряли фор-стеньгу – полный хаос на носу – и они смогли прибавить парусов и уйти от нас в завесу дыма с подветренной стороны. Остальные части их колонны также были разбиты, поэтому адмирал подал сигнал общего преследования. После этого, конечно, беспорядка стало ещё больше, но я отлично помню, как вечером того же дня получил своё единственное ранение. Первый лейтенант только соскочил на шкафут, как адмирал сказал мне: «Иди и передай мистеру Коше, чтобы прекратили стрелять из баковых орудий по тому кораблю — это наш ”Инвинсибл”». Я спустился вниз, и мы вместе побежали на нос. «Прекратить обстреливать ”Инвинсибл”», – приказал мистер Коше. – «Но это же не ”Инвинсибл”, это французский корабль, который палил по нам всё это время», – возразил мистер Кодрингтон, и мистер Хейл его поддержал. «Знаю», – ответил мистер Коше. – «Давайте-ка ещё раз стрельнем». Пушку вкатили, прочистили, зарядили, выкатили, он хорошо прицелился, переждал волну, ещё немного помедлил и выстрелил. Выстрел попал в цель. А когда дым рассеялся, – продолжил Уэст, искоса взглянув на Джека, – рядом оказался адмирал. «Чёрт бы вас всех побрал!» – заорал он и ударил плашмя саблей мистера Хейла, потому что решил, что стрелял он. «Чёрт бы вас всех побрал!» – и заехал мне наотмашь по макушке. И тут на корабле, который повернул круто к ветру, стал виден французский флаг. Коше, чтобы помочь адмиралу сохранить лицо, произнёс: «У него окраска точно как у ”Инвинсибла”, но...»

По мере того, как рассказ Уэста становился всё менее правдивым, крен корабля все более и более усиливался; чтобы удержаться, те, кто сидел с наветренной стороны, справа от Пуллингса, упёрлись подошвами в проножку стола; но у Рида ноги были слишком коротки, чтобы до неё дотянуться, поэтому он тихо соскользнул под стол; лицо его было бледно, а глаза закрыты. Стивен взглянул на Падина, тот поднял парня и унёс так легко, как если бы он был сложенной скатертью после просушки. Это не вызвало ни беспокойства, ни пересудов, даже Уэст не запнулся в своём повествовании.

Джек слушал его вполуха, благодарный за поддержание разговора, но желая сменить его предмет на нечто более интересное. Он не был склонен к придиркам, не осуждал ни небылицы Уэста, сочинённые с очевидной целью порадовать миссис Оукс, ни конфуз Рида; но выдумщик из правдолюбца Уэста был никудышный, поэтому его рассказ получился чудовищно скучным и очень, очень затянутым. Джек испытал некоторое облегчение, когда в дверях появился вестник с квартердека, которого он давно ожидал увидеть.

Помощник главного канонира оглядел кают-компанию и её торжественную обстановку, немного помедлил и прошагал к капитану с решимостью идущего в бой.

– Вахта главного канонира, сэр, – доложил он очень громко, наклонившись к Джеку. – Ветер свежеет, может ли он убавить парусов?

– Конечно, Мелон. Передай ему, что я рад это слышать, и пусть он действует по своему усмотрению.

– Есть, сэр. Вы рады это слышать, и пусть он...

– Действует по своему усмотрению.

– Действует по своему усмотрению, сэр.

– Отрадная новость, – обратился Джек ко всем сидящим за столом. – Мы слишком долго ползли, будто в мельничном пруду, и всё это время матросы бездельничали.

В его памяти всплыло что-то из детства про дьявола и праздные руки [10], но он не смог облечь это в слова и закончил про себя: «Если бы только матросы, а то ещё и эти чёртовы кобели».

Он давно не обедал в кают-компании. В последний раз это было достаточно скучно, Дэвидж и Уэст всегда были посредственными собеседниками, они обсуждали либо дела, либо сто раз пересказанные истории, а Мартин всегда выглядел напряжённым в его присутствии – но такое было вполне приемлемо и обычно для корабля, на котором все в порядке.

Сейчас всё сильно изменилось. Он мог только догадываться о причинах, но для человека, который провёл большую часть своей жизни в море, вывод был очевиден – кают-компания как сообщество практически перестала существовать. И под угрозой оказалась не одна лишь здоровая атмосфера. Без хороших отношений между офицерами невозможно эффективное и согласное взаимодействие, а без этого взаимодействия кораблём нельзя полноценно управлять: враждебность в кают-компании всегда распознавали на форкастеле, и это беспокоило матросов – помимо всего прочего, у каждой их группы были свои объекты личной преданности. И, похоже, эта зараза распространилась во многих направлениях: существовала не только очевидная неприязнь между Уэстом и Дэвиджем, но и другие веяния, затронувшие ещё и Пуллингса, и даже Мартина.

Однако сейчас возобновилась приятная беседа, которую начала, как он вспомнил, миссис Оукс – да славится она за то, что спасла празднество от полной погибели – даже мрачный Дэвидж стал разговорчивее.

Джек пропустил начало; он погрузился в размышления о создавшейся ситуации, её возможных последствиях и способах разрешения; о том, что корабль все настойчивее подает голос, невзирая на то, что часть парусов убрали, и о своих обязанностях как гостя, как вдруг услышал декламацию Стивена:

– О пёс спартанский, свирепее, чем голод, боль иль море.

– О чём вы, доктор? – спросил Джек через стол. – О подоходном налоге?

– Нет, вовсе нет. Мы обсуждали дуэли, а именно – когда они с общего согласия допустимы, когда повсеместно осуждаются и когда совершенно необходимы. Миссис Оукс поинтересовалась, не обязывает ли кодекс чести того офицера, которого ударил граф Хау, потребовать сатисфакции, потому что удар явно был недопустимым оскорблением, но мы все сказали нет, потому что он был уже пожилым джентльменом, а следовательно, ему позволялась некоторая вспыльчивость, а из-за его огромных заслуг ему прощалось практически всё, и можно сказать, он даже попросил прощения, когда похлопал лейтенанта по плечу и произнёс: «Значит, это всё-таки был не ”Инвинсибл”».

– Мне ужасно неловко, – сказала Кларисса. — Юность я провела в отрыве от общества, и это была первая из двух известных мне светских премудростей. Вторая заключалась в том, что, расплачиваясь банкнотой при покупке чего-либо в магазине, надо обязательно озвучить её стоимость, чтобы избежать споров по поводу сдачи.

– Ох, жаль, меня не научили этому в юности, – заметил Джек. – Банкноты у меня оказывались нечасто, но когда я получил свои первые серьёзные призовые деньги, то среди них как раз была десятифунтовка от банка Чайлда, а тот чёртов – прошу прощения, мэм, – подлый тип в Кеппелз Ноб дал мне сдачу как с пяти, клянясь, что у него во всём заведении нет ни одной десятки, и я могу, если хочу, хоть всю кассу проверить, и если найду десятку, забрать её. Но, доктор, при чём тут спартанский пёс?

– Кажется, я пытался описать, что испытывает тяжелораненный дуэлянт, когда в неистовстве вонзает шпагу в тело противника.

– Отрезать вам кусочек пудинга, мэм? – предложил Пуллингс, движимый своими ассоциациями.

Кларисса имела право отказаться, но капитан Обри, уже более-менее успокоившийся, чувствуя, что ему следует воздать должное праздничному обеду, устроенному кают-компанией, протянул свою тарелку и тут же с болью осознал, что третий кусок принесёт ему больше забот, чем удовольствия. Выражение «non sum qualis eram [11]» всплыло из тех далёких лет, когда в него посредством розог пытались вбить хоть какое-то отдалённое представление о латыни; продолжение он вспомнить уже не мог. Вероятно, с пудингом это никак не было связано, но что получилось, то получилось.

– Мистер Мартин, а как будет по-латыни пудинг, такой как наш? – спросил он.