Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Тем лучше. Сейчас полдень, солнце прямо у нас над головой, и только благодаря раскидистой кроне этого дерева, благослови его Бог, мы сейчас в тени. Давайте посмотрим, чем нас снабдил Киллик.

Он открыл охотничью сумку с другой стороны и достал бутылку вина, два серебряных стакана, сэндвичи с жареной свининой, завёрнутые в салфетку, два куска холодного пудинга с изюмом и фрукты. Несмотря на жару, оба изрядно проголодались, поэтому ели быстро и пили херес, разбавляя водой из ручья. Они мало говорили, пока не перешли к фруктам, но эта немногословность была лучше любой беседы. Когда последняя банановая кожура отправилась вниз по течению, а остатки вина были разлиты и допиты, Кларисса подавила зевок и сказала:

– Несмотря на всё удовольствие и волнение, я почему-то хочу спать. Вы простите, если я полежу там, где тень погуще?

– Конечно, отдыхайте, дорогая моя, – ответил Стивен. – Я пойду собирать растения вдоль ручья до конца тростниковых зарослей, где начинаются высокие деревья. Вот моё ружьё, вы знаете, как с ним обращаться?

Она уставилась на него, как если бы он отпустил оскорбительную шутку – в этот момент доктор снова вспомнил о Медее – но затем, опустив глаза, ответила:

– О да.

– Правый ствол заряжен порохом, но без дроби, в левом есть и то, и другое. В случае малейшей тревоги нажимайте на передний спусковой крючок – и я тут же вернусь. Но всегда есть вероятность, что приближающиеся шаги могут оказаться мистером Мартином или хирургом с китобоя. Они, возможно, к нам присоединятся.

– Сомневаюсь, — откликнулась миссис Оукс.

Стивен Мэтьюрин растянулся на ветке дерева: это позволяло ему рассматривать поверх тростников цепочку лежащих за ними заводей с илистыми берегами. «Есть такая вещь, как неразумное великодушие», – сказал он сам себе, глядя на процессию из пурпурных и фиолетовых султанок, ходулочников неизвестного вида с коричневыми отметинами на шее и других необычных болотных птиц на расстоянии пятнадцати ярдов. Они прошествовали сперва слева направо, а затем обратно; крупные птицы величественно выступали, а мелкие вроде галстучников метались у них между ног. «А ещё чрезмерная услужливость. Эта женщина даже не поблагодарила меня за ружьё». Стивен осознавал, что в последние мгновения разговора её настроение переменилось: он, без сомнения, сказал что-то бестактное. Что именно – он не понял; она же, не будучи естествоиспытателем, не осознавала величину его жертвы – часы, невосполнимые часы хождения по девственному краю, который он больше никогда не увидит, полному незнакомых форм жизни. «Вряд ли есть смысл это сравнивать», – размышлял доктор, спускаясь вниз.

Когда он вернулся к хлебному дереву, неся с собой внушительную коллекцию образцов растений, но, конечно, ни единой птицы, потому что был без ружья, то обнаружил, что её настроение не слишком улучшилось. Да, она прекрасно поспала, спасибо, сэр, никто её не побеспокоил; и надеется, что доктор нашёл всё, что хотел. Стивен не чувствовал с её стороны ни враждебности, ни обиды; у него скорее сложилось впечатление, что до обеда и даже во время его она была в крайне приподнятом настроении, а сейчас наступила обычная реакция, дополненная физической усталостью; а ещё он заметил, что одна пятка у неё стерта до волдырей. Очевидно, что тащить её дальше в лес невозможно. Чтобы как-то восстановить прежнюю атмосферу, он рассказал ей о триумфе девочек: капитан Обри поставил мясника на место, приказав ему замешать в помои для свиней немного таро и насыпать его в зерно; свиньи набросились на всё это с воплями поросячьего восторга; а ещё капитан поменял категорию животных: теперь они считались ягнятами, и таким образом попадали в ведение Джемми-птичника.

– Сара и Эмили были безмерно рады, – говорил он. — И всё же вели себя очень достойно для своих лет, старались открыто не торжествовать над мясником и не ранить его чувства.

– Да, они такие милые маленькие создания, – отозвалась Кларисса. – Мне они очень нравятся, хотя и невзлюбили меня так, что даже обидно.

Беспечная стая разнообразных попугаев пролетела на расстоянии выстрела; Стивен выбрал двух, аккуратно подстрелил и принёс. Восхитившись их оперением, она продолжила:

– Чрезвычайно не люблю, когда ко мне испытывают неприязнь. Это напомнило мне о бедном юном мистере Риде. Как у него дела?

– Он так хорошо себя чувствует и настолько подвижен, что, боюсь, слишком рано начнет вставать. Я наказал Падину привязать его к койке, если он не будет слушаться.

– Я очень рада. Мы так дружили какое-то время. Он сможет сделать карьеру во флоте? Очень надеюсь на это, он без ума от военно-морской службы.

– О, ничуть не сомневаюсь в этом. Почётное ранение, прекрасные связи, блестящие рекомендации от капитана; если его не убьют раньше, то он закончит свои дни адмиралом.

– А остальные офицеры?

– Пуллингса почти наверняка произведут в пост-капитаны, когда мы вернёмся.

– Как вы полагаете, Уэста и Дэвиджа восстановят в чине?

– Что до этого, не мне судить, но сомневаюсь. На берегу полно неудачливых морских офицеров; и многие из них, уверен, отважные и способные моряки.

– Но капитана Обри же восстановили.

– Капитан Обри, помимо его воинских заслуг – богатый человек, у него есть высокопоставленные друзья и надёжно обеспеченное место в парламенте.

Кларисса обдумывала это какое-то время, а затем совершенно иным тоном и с каким-то другим выражением лица сказала:

– Как приятно сидеть здесь в тени, где не так жарко, под этими потрясающими цветами, с кем-то, кто не донимает тебя вопросами или… ухаживаниями. Вы же не подумаете, что я заигрываю, если спрошу, заметен ли ещё мой синяк? На борту у меня нет порядочного зеркала, поэтому я не знаю.

– Ну, синяка как такового уже нет, – ответил Стивен.

Кларисса осторожно ощупала кожу вокруг глаза и продолжила:

– Я в грош не ставлю мужчин как таковых, но всё же люблю выглядеть приятно или по меньшей мере прилично, как я уже упоминала; терпеть не могу кому-то не нравиться, а уродство и неприязнь, похоже, идут рука об руку… Мне как-то туманно рассказывали о происхождении девочек – они же не местные аборигенки, полагаю?

– О нет, вовсе нет. Они меланезийки с острова Свитинга, далеко отсюда, последние уцелевшие из общины, которая вымерла из-за оспы. Мы забрали их, потому что было крайне маловероятно, что они выживут там вдвоём.

– Что с ними будет?

– Не могу вам сказать. Приют в Сиднее оказался неприемлем. Сейчас я собираюсь отвезти их в Лондон, где моя знакомая миссис Броуд содержит тёплую и уютную гостиницу в свободном округе Савой. У меня там комната, снятая на год вперёд. Она добрая женщина, у неё полон дом чудесных юных племянниц и кузенов. Хочу, чтобы Сара и Эмили пожили у неё, пока я не подберу что-то получше.

Кларисса колебалась; она дважды начинала говорить, но осекалась, и наконец произнесла:

– Надеюсь, ваша миссис Броуд сможет уберечь их, как минимум, до тех пор, пока они не начнут понимать что к чему, и сможет предохранить от дурного обращения. Я действительно надеюсь, что ими ещё не воспользовались недостойным образом, хотя они такие маленькие и неискушённые.

– Знаете, они же совсем дети.

– Я была ещё младше. – Фруктовый голубь приземлился на другом берегу ручья и напился воды. – Как медик, вы наверняка сталкивались с кровосмешением в семьях?

– Весьма часто.

– Хотя, возможно, инцест — это слишком сильное слово в моём случае: мой опекун приходился мне только очень дальней родней. Я приехала к нему, когда была примерно как Эмили. Он жил в большом доме с парком и озером, в очень уединённом месте: весьма мило. Полагаю, во времена его отца в парке водились олени, но сам он жил практически безвылазно в четырёх стенах, главным образом в своей библиотеке, и не обращал внимания на браконьеров, потому что не имел понятия об охоте. Он был робким, добрым, нервным человеком, высоким и худым; я думала, что он очень старый, но это конечно не так, потому что его племянница Фрэнсис, дочь старшей сестры, была ненамного старше меня. А вот слуги действительно были старыми: они жили в доме ещё во времена его родителей. Он был человеком просвещённым, добрым, очень хорошим и терпеливым учителем; мне он действительно нравился, несмотря на… Фрэнсис меня не особо интересовала, но, так как выбора не было, мы с ней вместе играли и бегали по саду и парку. Мы ревновали друг друга к его вниманию, и, что удивительно, к нашим урокам – мой опекун, я звала его кузен Эдвард – занимался с нами чтением и письмом на латыни и английском, а череда несчастных французских гувернанток – всем остальным. Они у нас никогда не задерживались, говоря, что это место слишком труднодоступное – и правда, дороги были такими узкими и разбитыми, что даже зимой добраться до церкви в экипаже можно было только в сильный мороз. И всё же мы не были отрезаны от мира. К нам приходили торговцы, и это всегда было событием; заезжали гости к тёте Чейни, пожилой леди, которая жила наверху, но никогда не покидала своей комнаты, опасаясь простуды. Миссис Беллингхэм летом приезжала из Бишопс Торнтон почти каждую неделю, и если дороги были слишком грязными, она ехала прямо через поле. Они с тётей Чейни учили нас, как правильно зайти в комнату, как выйти, закрыв за собой дверь, как сидеть тихо и смирно и как делать реверанс. Были и другие гости, хотя мой опекун крайне не любил визитёров. Да, несмотря на то, что я только что рассказала, и я не знаю, как это внятно объяснить.