Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

6 января я вторично убил огромного крокодила, но он также погиб для меня, хотя и долго пролежал на берегу без сознания.

Турецкое платье, которое мы носим здесь, до того незнакомо, что поражает даже зверей. Вчера я подошел довольно близко к стаду рогатого скота и вдруг увидел, что все быки с пригнутыми к земле головами и поднятыми кверху хвостами устремились на меня. Я встретил фыркающих животных чувствительными выстрелами дроби и благополучно прогнал их обратно.

Мы оставили Каркоди 10 января после обеда, но отъехали только на полмили вверх по реке, потому что хотели охотиться в лесу, обещающем богатую добычу, и не обманулись в наших ожиданиях; мы удачно поохотились и только на следующий день вечером отправились дальше. С наступлением ночи достигли деревни Тибебе.

В полночь разбудил нас шум. Загорелся один из токулей, и пламя распространялось с поразительной быстротой. В продолжение получаса 25 этих соломенных хижин превратились в пепел. Пламя горевших жилищ достигало высоты более 40 футов и распространяло такой сильный жар, что мы боялись за наше судно и велели оттащить его шагов на сто в сторону.

Во время пожара пронзительные крики отчаяния женщин оглашали воздух. Туземцы не имели ни малейшего понятия о возможности потушить огонь. Никто не думал о том, чтобы принести из близлежащей реки воды. Старались только перерезать огню дорогу и больше ничего не делали. Пламя охватывало все сгораемое с неимоверной быстротой и, подобно змее, взбиралось по кустарникам и тернистым заборам, которыми обыкновенно бывают обнесены хижины. Дерево горело, как сера, и огонь доносился даже до самых отдаленных хижин. Что раз было охвачено разрушающей стихией, то погибало; достаточно было пяти минут, чтобы превратить токуль в пепел до самого основания.

Большая часть населения деревни смотрела с немым отчаянием на всепожирающий пожар. Лишь немногие работали и, чтобы предохранить себя от жара, держали перед собой кожаные щиты и соломенные рогожи. Некоторые мужчины старались спрятать скот, другие разбивали глиняные сосуды с маслянистым зимзимом, потому что он давал продолжительную пищу огню, другие относили в сторону анакариб и другую домашнюю утварь. Женщины закрывали себе лицо, плакали и кричали.

На другой день, часа через полтора после отъезда, мы закончили наш путь лесом мимоз близ деревни Зумурко. Мы причалили к мишераэ, ведущему к верфи, и с удивлением вступили в величественный лес, состоящий из высокоствольных деревьев. Нас приветствовали гортанные крики сотни обезьян, смешивавшиеся с криком бесчисленного множества попугаев, которые лазали взад и вперед по зеленым верхушкам. Томбольдо нашел гнездо большой абиссинской птицы-носорога (Buceros abyssinicus) с одним почти оперившимся птенцом величиной с домашнего петуха, но никак не мог поймать осторожных родителей, которые предпочли лучше покинуть своего птенца, чем самим подвергнуться опасности.

Жители деревни Зумурко принесли нам на продажу пять только что пойманных обезьян. За каждую из них мы заплатили по пиастру и привязали их на нашем судне крепкими веревками. Там сидели они, спрятав голову под руки, с выражением глубочайшего уныния на лице и пренебрегали всякой предлагаемой им пищей.

Наши охоты всегда бывали чрезвычайно обильны. Лес населен множеством цесарок, мы стреляем этих вкусных птиц столько, сколько нам нужно для еды. Время от времени удается убить и антилопу. До сих пор мы очень довольны результатом нашего путешествия. С отъезда нашего из Хартума мы набили 800 штук тушек птиц. Виды птиц представлены обыкновенно многочисленными экземплярами. Сегодня насчитал я на очень небольшом песчаном острове 95 королевских журавлей. Журавли-красавки и серые журавли еще многочисленнее. Первые часто в полном смысле слова покрывают целые отмели и соединяются в стаи в несколько сот и даже тысяч экземпляров. При таких условиях охотиться приятно. По счастью, все мы за исключением Тишендорфа остались здоровы. Его же все еще мучает лихорадка.

Переехав 18 января очень незначительный, но тем не менее очень страшный для нашего трусливого экипажа шеллаль, мы достигли 21 января дождевого пруда, но пробыли в нем всего несколько часов, потому что наш проводник обещал нам провести нас к другому пруду, который он называл даже биркетом — озером. Мы добрались туда дня через два и нашли еще наполненную водою фулу, настолько большую, что она действительно заслуживала название биркета. Она лежала на расстоянии не более восьми минут от берега реки и служила в описываемое время убежищем нескольким гиппопотамам с их детенышами. Быть может, они и родились тут; по крайней мере мне казалось, что биркет был очень удобен для спокойного и тихого пребывания этих животных. Вокруг них лежали плодородные поля, с которых они без всякого затруднения могли добывать себе пищу.

Мы нашли здесь кроме известных уже нам птиц еще и змеиную птицу Северо-Восточной Африки (Plotus le vaillanti) в порядочном количестве, но ее легче было наблюдать, нежели убить. Прежде чем можно было в нее выстрелить, надо было по грудь погрузиться в воду, и тогда еще благодаря только счастливому случаю дробь попадала в ее тонкую змееподобную шею, которая одна торчала из воды. Несмотря на все затруднения, сопряженные с этой охотой, мы все-таки три штуки убили, многих других поранили. Раненые не дались нам в руки благодаря своему необыкновенному искусству в плавании, но и четвертая, убитая Томбольдо, также пропала.

Нубиец только что хотел было притащить к себе плавающую по воде мертвую птицу, как вдруг работающий на берегу араб закричал ему, умоляя, чтобы он «во имя милосердия Божия» поспешил на берег, потому что за ним плыл гиппопотам. Томбольдо оглядывается и видит, что яростно фыркающий зверь быстрыми прыжками приближается к нему; он уже почти на твердой почве и вот-вот настигнет его, но тут Томбольдо пустился бежать, и действительно ему посчастливилось достигнуть леса раньше, чем его страшный враг покинул биркет. Чудовище преследовало его до самого берега, и только в лесу охотник почувствовал себя в безопасности, потому что ружье его, заряженное дробью, не заслуживает даже названия оружия против такого зверя. Нет сомнения, что, попадись он только животному, приведенному в ярость выстрелами, застревавшими в его шкуре, оно растерзало бы моего славного охотника, тем более что, как известно, гиппопотам, ослепленный яростью, бросается на предмет даже совершенно безвредный с намерением уничтожить его. Таким образом, как рассказывает Рюппель, гиппопотам убил четырех быков, привязанных к колодезному колесу, совершенно непонятно за что.

«Ааус биллахи мин эль шейтан я рабби, аллах женарл эль аэссинт — ву эль раттас рах!» (Оборони меня, о Боже, от дьявола! Господь, прокляни этих гиппопотамов! — И мой славный нырок пропал!) — сердито сказал мне Томбольдо. И тут начал он неотступно просить меня послать этим малайнам, т. е. проклятым, побольше пуль в их шкуру. Неудивительно, что гиппопотамы оттого все более свирепели. При нашем прибытии они были довольно спокойны, но на другой день стало опасным спускаться в воду.

После двухдневной остановки мы поехали дальше. Служители обратили наше внимание на появляющиеся здесь эбеновые, или черные, деревья — «саджер-эль-бабанус». На Белом Ниле попадаются они несколько севернее. Те черные дерева, которые видал я, имели скорее вид кустарника, нежели дерева, и редко были выше 30 футов. Дерево бабануса не особенно замечательно, но все-таки годно к употреблению; здесь же оно сгнивает и высыхает без всякой пользы.

27 января. Около полудня прибыли мы к довольно большому лагерю арабов баггара. Они вчера только перебрались сюда с противоположного берега и расположили свои воздушные палатки под тенистыми мимозами на правом берегу реки. Вскоре после нашего прибытия несколько человек подошли к нашему судну и рассматривали разложенные на соломенной рогоже чучела птиц. Вскоре к ним присоединились еще некоторые и, между прочим, женщины, так что немного спустя около нас собралась половина всего населения палаток.