Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

На следующий день мы пришли к хижине одного факиэ, находящейся в глубине леса. Небольшие близлежащие поля составляли все его богатство. Неподалеку оттуда мы опять нашли вторую гнездящуюся колонию щурок. Подле них лежал огромный крокодил, которому я намеревался всадить пулю из ружья.

Я сделал большой обход, чтобы незаметно подобраться к нему, осторожно прополз на руках и на ногах через окружающий меня кустарник и прилег наконец на берегу, заранее радуясь его смерти из чистой жажды мести. Место, на котором он грелся на солнышке, оказалось пусто.

«Постой же ты, дьявол!» А он преспокойно плавал себе в реке, высунув голову из воды и не подозревая о своем смертельном враге. Я весь дрожал и горел желанием убить его и наслаждался тем, что чудовище попадалось мне в руки. Его серо-зеленые глаза сверкали, и я боялся, чтобы они не увидели меня, а потому не мог более терять времени. Тихонько приподнял я смертоносное орудие, быстро и метко прицелился, курок спустил — и пуля попала в цель. Волны высоко поднялись. Раненный в голову зверь забил своим страшным хвостом и заметался, как сумасшедший, на поверхности воды. Вдруг с ним сделались судороги, он открыл свою вооруженную зубами пасть, испустил страшный крик и опустился в мутные волны медленно текущего потока. Это была самая лучшая охота на крокодила из всех, на которых мне случалось бывать. Эти хищные твари попадаются здесь так часто, что нам иногда случалось за день плавания насчитывать их более 20-ти.

Мы провели всю ночь вблизи хижины факиэ, а на другое утро с восходом солнца двинулись пешком. Лес почти от самой опушки оказался непроходимым, кроме известных дорог. Дороги эти шли в лес по всем направлениям, но кончались у берега реки, откуда протоптанные тропинки спускались к самой воде. Проложены же они были слонами, что мы могли заключить по лежащим на них огромным кучам помета, такой величины, какой ни один другой зверь наложить не мог, состоящего не из одних остатков листьев, но также из сучков толщиной в палец и длиной от 3 до 4 дюймов, кусков дерева и древесных волокон. На иле речного берега мы ясно могли отличить следы слонов от следов гиппопотамов и диких буйволов. На всех деревьях в лесу видели мы опустошения, произведенные этими мощными обжорами; самих же зверей не видали (хотя по совершенно свежим следам могли заключить о недавнем их присутствии); они, вероятно, возвратились на таггеру. Некоторые же вполовину теперь одичавшие поля хлопчатника были почти совсем опустошены.

Здесь на Голубом Ниле жители слишком ленивы или беспечны, чтобы преследовать слонов, довольно часто разоряющих их поселения, и тем самым завладеть приносящей большие выгоды слоновой костью. Негры Бахр-эль-Абиада, значительно отличающиеся во многих отношениях от жителей Судана, вырывают глубокие ямы, в которые попадают слоны. Затем длинными острыми и тонкими копьями они наносят им удар в затылок, вытаскивают убитых животных из рва, съедают мясо и при помощи огня выламывают из челюстей бивни. Мы в нашем лесу легко могли бы убивать слонов, если бы были снабжены надлежащим оружием, но, к сожалению, у нас были ружья, из которых можно было стрелять только маленькими пулями.

На многих песчаных островах лежали крокодилы поразительной величины, в реке возились три гиппопотама. Они быстро ныряли с короткими промежутками и, подобно китам, с шумом выбрасывали из ноздрей попавшую туда воду. Мои большей частью метко попадавшие пули, казалось, не очень тревожили их; да я и не думаю, чтобы они хоть раз пробили их толстую кожу головы. Если пуля задевала их, то они издавали яростный рев, похожий на рев наших быков, но только гораздо громче, отплескивали от себя с явным гневом воду и ныряли несколько дольше обыкновенного.

Сегодня было очень жарко. К вечеру только стало немного прохладнее. Мы пристали к правому берегу реки и с наступлением ночи развели большой огонь, потому что на берегу лежало без всякого употребления несколько сухих толстых деревьев. Через несколько минут на высоком берегу показалась ярко освещенная пламенем гиена, которая пристально поглядела на нас и начала жалобно выть. Все общество громко расхохоталось, не подумав о том, чтобы послать гиене пулю. Эти хищные звери здесь очень обыкновенны. Каждую ночь слышим мы громкие, но вместе с тем отвратительные вокальные концерты. Стоит только одной подать голос — и тотчас завоет вся стая. Никто и не думает бояться их.

3 января 1851 г. Вчера в полдень поднялся с севера сильный ураган, принудивший нас оставаться на якоре. Только к вечеру могли мы продолжать наш путь. Вскоре после отъезда увидели мы на одном из берегов реки нескольких стервятников, сидевших на падали. Один из номадов разогнал птиц и после осмотра мертвого животного разразился громким плачем. На наши расспросы он отвечал, что сегодня утром у него пропал его любимый бык и что теперь он нашел его мертвым на берегу. Крокодил откусил голову этому двухлетнему животному. «Шуф иль малааун, я аху-ана!» («Да будет он проклят (лишен всего доброго), братья мои!») — сказал Томбольдо. Вечером мы застрелили огромную цаплю, птицу, попадающуюся только изредка и которую я описал выше.

У моего ружья сломался винт, придерживающий оба курка. Это, конечно, крайне неприятное обстоятельство. Но, по счастью, я нашел точно такой винт в нашем запасном ящике, приделал его и снова привел свое необходимое охотничье оружие в надлежащее состояние.

На другой день достигли мы местечка Каркоди на правом берегу реки. На другом берегу лежала деревня Зеро, разрушенная неграми. Самое интересное, что могло представить нам Каркоди, была ручная, бегающая на свободе жирафа. Красивое доверчивое животное тотчас прибежало к нам, как только мы пристали к берегу, ело у нас из рук хлеб и зерна кукурузы и так ласкалось к нам, как будто мы были его старые знакомые.

Мы узнали здесь, что абиссинцы, которые редко живут с турками в добром согласии, снова ворвались в турецкие владения и что майор стоявшего в Сеннаре линейного батальона Салех-эффенди получил приказание выступить против них. Жители верхней речной области совсем не так обеспечены турецкой защитой, как можно было бы предполагать. С востока им угрожают нападением абиссинцы, а с запада негры Белого Нила. Первых, обыкновенно называемых макате, очень боятся; свирепость их, должно быть, настолько же ужасна, насколько велика их храбрость ^[109]. Вследствие того, что они вырезают из бедер живых зверей куски мяса, чтобы съедать их сырыми или, по их мнению, сочными, их считают в некоторых странах людоедами. Говорят, что они с безумной смелостью лезут на смерть. Они подставляют свои щиты пулям и штыкам турецких солдат и выдерживают, не отступая, убийственный огонь этих орудий. Их наступательные орудия состоят обыкновенно из дубин, луков и стрел, редко из ружей большого калибра, которые они заряжают закругленными кусками железа; но все-таки они не безопасные враги турецкого правительства, так как совершают свои походы во всякое время года.

Каркоди окружено с трех сторон холмистой, поросшей отдельно стоящими деревьями, но богатой дичью халой, которая на некотором расстоянии от деревни превращается в лес. Самый же лес здесь вовсе не тот великолепный лес мимоз, а состоит почти лишь из одних небольших кустообразных деревьев, покрытых длинными стручьями, которые туземцы называют каратом и употребляют для дубления очень прочной кожи. Кустарник страшно колюч и до того густ, что делает лес столь же непроходимым, как делают непроходимыми первобытные леса ползучие растения, набак и другие кустарники. Многочисленная стая журавлей выбрала себе эту чащу для ночлега, и каждый вечер долетал до нас их ночной крик.

Однажды после обеда я спрятался в этой чаще вместе со служителем моим Муклэ и убил двух из прилетевших птиц. Но между тем наступила ночь, и мы заблудились в спутанном низком и тернистом кустарнике, так что никак не могли отыскать выхода. Иглы раздирали наше легкое платье и изранивали все тело. В короткое время мы лишились большей части нашей одежды. Муклэ был неутешен. «Прокляни, Господи, эти иглы и воздай тебе, эффенди, за то, что ты меня среди ночи, ву хихе аатухе эль махе (а она ведь враг людской), водишь по лесу», — вскричал он в отчаянии и тщетно отыскивал дорогу без шипов. Лай деревенских собак благополучно вывел нас наконец снова в открытую степь.