Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

21 ноября. Сегодняшний день был посвящен преимущественно посещению монастырского сада. Уже издали видели мы его вчера; его привлекательная зелень среди буро-красных масс скал была так приятна для глаз, что сердце стремилось прогуляться под сенью тенистых аллей и подкрепить себя прохладной водой источника.

Мы вошли в сад через подземный ход, о котором я упомянул выше, и вышли прежде всего на дорогу, идущую посреди сада, которая вывела нас к развалинам. По рассказам нашего проводника, здание это, разрушенное землетрясением, служило в прежнее время обсерваторией. Недалеко отсюда находится небольшая часовня со склепом, в котором похоронены умершие в монастыре монахи. Но тела их сначала просто зарывают в землю и только после того, как они истлеют и превратятся в скелет, их переносят в склеп. Это совершается в промежуток от пяти до шести лет.

Все расположение сада свидетельствует о победе труда над суровой природой. И действительно, обратить гранитную скалу в плодородную землю не безделица. Сначала разбросанные обломки скал превратили в стены для террас; очищенное же от камней пространство наполнили плодородной землей, выровняли и разбили гряды. Затем провели очень длинные каналы, для того чтобы собрать текущую со скал воду и провести ее в сад. С крайней заботливостью берегут ее там, чтобы не пропала ни одна капля этой столь необходимой влаги. Ежедневно употреблялось только определенное количество ее, и только благодаря этой экономии возможно было устройство сада. Высокие кипарисы придают ему монастырский вид. Между тем подсаживаются и новые саженцы, чтобы из них вырастали деревья. Затем их срубают, распиливают на доски или столбы и употребляют в монастыре на постройку, например, часовен. Кажется, как будто бы в течение целых столетий здесь работал один и тот же садовник. Все здесь содержится по определенным, неизменным правилам. В саду разводят миндаль, фиги, виноград и разные овощи порядочного достоинства единственно для потребления монастыря. Меня в особенности заинтересовал один весьма древний фиговый кактус, на листьях которого монахи вырезали день, место своего рождения и день их вступления в монастырь. Пиетро со вздохом указал мне листок, на котором было вырезано его имя и год его прибытия на Синай.

В настоящее время в монастыре 26 монахов. Все они, за исключением одного русского, греки, родом частью из Греции, частью из Леванта. Между ними видно много старцев, довольно здоровых и бодрых. Пиетро уверял меня, что, кто жил долгое время на Синае, редко не достигал 80 лет. Причиной этого могут быть чистый альпийский воздух и строгая постная пища, которая хотя и питательна, но до того проста, что, кто раз поел ее, может составить себе понятие, какие кушанья изготовляли в раю наши праотцы Адам и Ева. Монахи только раз в день едят горячие кушанья и по данному знаку собираются для этого в столовую.

Я присутствовал на одном их обеде. После краткой молитвы, прочитанной священником перед алтарем, находящимся в столовой, монахи уселись в известном порядке за длинные столы. Обед прошел тихо и безмолвно. Первым поднялся из-за стола игумен, за ним последовал священник и три раза ударил в звонкий колокол. Тогда встали и все остальные; священник снова прочитал молитву и направился к двери, где, проходя мимо стоящего у входа игумена, так низко поклонился ему, что пальцами вытянутой руки коснулся пола. Остальные последовали его примеру и получили от игумена благословение.

Насколько гостеприимными и предупредительными показались нам монахи вначале, настолько алчными, корыстолюбивыми и грубыми оказались они впоследствии. И на Синае остались они верны своему национальному характеру. С нас потребовали огромную плату под видом скромного подаяния в пользу бедной церкви за оказанный нам радушный прием. Каждую услугу они заставляли нас дорого оплачивать и надоедали нам донельзя своею навязчивостью с разного рода услугами. Так, между прочим, объявили они нам, что взойти на Синай мы можем не иначе как в сопровождении одного из монастырских братий и за это каждый из нас должен заплатить 27 египетских пиастров; что верблюдов для обратного пути мы должны заказать через монастырского служителя и за это заплатить ему 18 пиастров «на новые башмаки» и т. п. Все это было высказано таким образом, как будто это так и должно быть и иначе быть не может. Священники были также на их стороне. К сожалению, я слишком долго путешествовал, чтобы добровольно покориться всем этим бесстыдным требованиям. Прежде всего я нашел лишним дарить «бедной» церкви небольшую сумму, 48 талеров, причем рассчитывалось на каждого в день всего по 3 талера, потому что именно в этой бедной церкви мы видели такие драгоценные каменья, из которых один мог бы обогатить всех нас троих; во-вторых, мы были уверены, что найдем дорогу на святую гору и без поповских проводов, а в-третьих, мой фирман был со мной, и я решился тронуть сердце начальника монастырской стражи, хотя бы оно было тверже скал, на которых он выстроил свою хижину. Мы спокойно сообщили им наше мнение и тем вызвали на всех лицах в высшей степени комический ужас, в особенности когда я тут же заметил, что, несмотря на все это, мы желали бы пробыть здесь еще несколько дней и пользоваться гостеприимством монастыря «Maladetti eretici», — проворчал один. «Fate come volete», — другой. Последнее действительно показалось нам разумно ^[144].

22 ноября. Заказы мои в Вади-Салафэ не остались без последствий. Отец знаменитого охотника Амера принес сегодня рано утром двух жиряков, даманов (Hyrax syriacus); позднее пришел сам сын и принес нам великолепного каменного барана, за которого мы заплатили ему талер. Мясо его Каспар тщательно посолил для предстоящего обратного путешествия, шкура и скелет поступили как драгоценности в мою коллекцию.

Хотя эти бараны встречаются в Каменистой Аравии нечасто, но естествоиспытатель может получить их сколько угодно, если только последует нашему примеру и поручит охоту за ними бедуинам. Они не только знают в точности все места, где водятся эти животные, но и гораздо терпеливее и сдержаннее при этой трудной охоте, нежели европейцы.

С куском хлеба в кармане, с ружьем за спиной бедуин оставляет свой шатер, странствует по горам и долинам и целые дни преследует свою цель, оставаясь иногда даже без питья. Его плохое оружие увеличивает трудность подстреливать этих пугливых животных. Он бьет только на 50 шагов, никогда не дальше, к тому же, прежде чем выстрелить, ему нужно по крайней мере две минуты, чтобы направить свой фитиль. При всем этом он все-таки достигает своей цели. Насколько же легче была бы эта охота для нас с нашими превосходными ружьями!

Сегодня после обеда юзбаши, или начальник монастырской стражи, пригласил нас на охоту за куропатками. Но дело кончилось только стрельбой из ружей в цель. Турок, к крайнему своему удивлению, со своим длинным персидским ружьем отстал от наших коротких штуцеров; он никак не мог постичь, что короткие ружья могут иногда стрелять лучше, чем длинные.

Человек этот, между прочим, влачит печальную жизнь. Все общество его составляют 50 египетских солдат, и нет никого, с кем бы он мог говорить на своем родном языке. В сущности, он гораздо более отшельник, нежели монахи в монастыре.

23 ноября. Вчера Бауэргорст взобрался на Синай и так заманчиво описал нам свою прогулку, что мы оба, Гейглин и я, решились сегодня последовать его примеру. Чтобы лучше уяснить наш короткий путь, я начну с географического описания. При этом, признаюсь откровенно, я заимствовал многие цифры из разных книг и преимущественно пользовался точными показаниями Руссегера.

Монастырь св. Екатерины лежит под 28°32′ с. ш. и 31°54′ в. д. по парижскому меридиану, на высоте 5115 парижских футов над уровнем Красного моря и отстоит от Суэца на 34 с половиной и от Каира на 56 с четвертью немецких миль. К западу от него подымаются утесы Хорива еще на 2 тысячи футов, к югу утесы Синая еще на 1982 парижских фута над долиной, так что вся высота Синая может считаться в 7097 парижских футов над уровнем моря. Джебель Екатерина, по Руссегеру, вышиной 8168 футов, а Джебель Ум-Шобер ^[145] еще на сто футов выше. Многие путешественники измеряли еще две горы, названия которых мне неизвестны, и определяли их высоту в 8300 парижских футов. Эти горы считаются самыми высокими в Каменистой Аравии.