Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Мы оставили монастырь около 9 часов утра. Дорога тотчас же становится довольно крута, и чем выше поднимаешься вверх, тем все круче и круче. Она ведет в гору зигзагами и местами чрезвычайно искусно проложена. Монахи называют ее дорогой ангелов, потому что, как говорит предание, ангелы строили эту дорогу для прохода Моисея. Но она до того плоха, что не сделала бы чести ни одному немецкому дорожному мастеру; когда мы поднялись на одну треть высоты горы, взорам нашим представилась почти совсем разрушенная и вся исписанная разными именами часовня, посвященная Святой Деве. Отсюда дорога идет крутыми ступенями далее. Пройдя два портала, выходишь на небольшую равнину, в средине которой находится бассейн с прекрасной ключевой водой, и тут достигаешь почти две трети дороги, или высоты 6200 футов над уровнем моря. Высокий кипарис одиноко стоит на краю бассейна, а недалеко от него часовня, посвященная св. Илье. Теперь перед вами последняя вершина Синая, лежащая еще на 600 футов выше. Там маленькая мечеть и христианская часовня мирно стоят одна подле другой. Они также исписаны европейскими и арабскими именами.

Вид сверху довольно красив, но, к сожалению, с юга он заслоняется более высоким Джебелем Екатериной. В ясные дни можно видеть заливы Акаба и Суэца; сегодня мы могли разглядеть только поверхность вод первого. Я нашел, что дорога не стоила нашего внимания. Гора, быть может, примечательна только своей историей, но и этот интерес ослабляется крайним невежеством монастырских священников, которые своими традициями хотят, как кажется, разделить всю гору на части. Полет фантазии задерживается повсюду расставленными крестами и другими знаками; насильно навязываемая вера мешает наблюдениям того, кто верит без постоянных напоминаний о том, во что он должен верить.

24 ноября. Рано утром в комнату нашу вошли священники в праздничной одежде и объявили нам, что сегодня уже пятый день нашего пребывания в монастыре, а так как нельзя рассчитывать на хорошее вознаграждение с нашей стороны, то двери для нас открыты. Мы приняли это приятное предложение без дальнейших объяснений. Но все-таки я чувствовал непреодолимую потребность высказать им, что они поистине самые страшные плуты, когда-либо встречавшиеся в монашеских рясах, и уверить их, что я буду предостерегать всех путешественников от их мошенничества. Они ничего не возразили, но, как рассказал мне Пиетро, единодушно сожалели о моей безграничной испорченности.

Затем я отправился к юзбаши монастырской стражи и энергичным требованием принудил его добыть нам верблюдов. Мы щедро наградили монаха, который нам прислуживал, упаковали наши вещи, еще раз побранились с привратником, который требовал с нас выходные деньги, собственноручно спустились по подъемной машине, навьючили ожидавших нас внизу верблюдов и покинули после аассра это негостеприимное место, прах которого я отряхнул с ног моих. «Аллах йенарл дьинсехум!» (Прокляни, Боже, род их!) — проворчал Мухаммед, который, будучи крайне недоволен монастырской пищей, весело пускался в путь. Ночь застигла нас в скалистом ущелье Абу-Ток, где мы снова выбрали уже знакомое нам прежде место для ночлега.

25 ноября. Мы поднялись чуть свет. Гейглин и я пошли пешком впереди верблюдов по каменистому, почти непроходимому ущелью, чтобы поохотиться. Местность, хотя и значительно поросшая низким тернистым кустарником, была все-таки бедна животными. В полдень мы добрались до Вади-Салафэ, отдохнули в шатрах знакомых нам бедуинов и затем продолжали путь наш через Вади-Рубек. Уже поздно ночью расположились мы у веселого огонька близ манных деревьев.

На другое утро после небольшого переезда мы достигли богатого лесами и водой Вади-Фейрана ^[146], «сокровища пустыни» Каменистой Аравии. Нам показался он как бы большим садом. Невиданные дотоле птицы пели в вершинах мимоз или прятались от преследующего их охотника в кронах пальм, которые образуют здесь обширный лес. В середине его стоит довольно большая деревня, жители которой занимаются скотоводством и садоводством, то есть разводят финиковые пальмы, ходят за ними и продают их плоды. Я охотно остался бы здесь на несколько дней, но Бауэргорст хотел скорее вернуться снова в Каир и принудил нас поспешить. Мы расположились в нижнем конце долины.

27 ноября. После короткого пути приехали мы в Вади-Мекетебе, что означает «исписанная долина», названную таким образом вследствие надписей, вырезанных на скалистых стенах ее. Отсюда дорога наша ведет через Вади-Ситри в Вади-эль-Раракит — кладбище бедуинов. Это оригинальное, но чрезвычайно красивое место погребения. Высокие горы окружают его. Там в песке лежат дети пустыни, на том самом месте, где прежде стояли их веселые жилища; здесь сошлись теперь даже и те, которые при жизни враждовали и ссорились между собой. Верблюд, который носит на себе бедуина в течение его жизни, приносит сюда его труп из самых далеких стран и равнодушно шагает потом по белой каменной гробнице своего господина. Изредка только спокойствие этого священного уголка нарушается проходящим мимо караваном. Обыкновенно же здесь царствует вечная тишина смерти.

Близ кладбища бедуины обратили наше внимание на сделанный, по мнению их, очень далекий выстрел. Дед Амера застрелил здесь каменного барана на расстоянии около 120 шагов и обозначил всю линию выстрела, от одного конца до другого, большими белыми голышами. Вероятно, это был самый далекий выстрел, который когда-либо сделал бедуин. Отсюда бедуины повели нас через один вади, название которого я забыл, в страну Биркет-эль-Фараун — «озера фараонов», — изгиба морского берега у Суэцкого залива. Проехавши через пространную, скудно поросшую травой равнину Вади-Марха, мы добрались до источника горькой воды под тем же названием и там переночевали.

28 ноября. Когда караван тронулся, мы целых два часа шли около верблюдов пешком и искали раковины по берегу залива. Отсюда дорога снова идет через Вади-Таибэ в горы, которые теперь уже принадлежат не к первичной, а к песчано-каменистой формации. Совсем вблизи от нашей дороги находится источник, известный под названием «Гамам-эль-Фараун» — «купальня фараонов» ^[147], на который бедуины указали нам только тогда, когда он уже был далеко позади нас. В полдень мы отдыхали у песчано-каменистых гор Шебикэ, повыше долины Узеит, а позднее наслаждались с крутого склона долины великолепнейшим видом на горы, становившиеся все более и более плоскими. Вдали показалась зеркальная поверхность залива и сияла, сливаясь в синей дымке с высотами африканских порфировых гор.

По крутой тропинке, по которой верблюды могли ступать лишь с величайшей осторожностью, спустились мы пешком в Вади-Узеит, попробовали воду тамошнего соляного источника и закончили наш сегодняшний путь в близлежащем Вади-Рарандель, где расположились под дикорастущими пальмами.

Через день прибыли мы по скучнейшей дороге в Вади-Вардан. Один радушный бедуин, по соседству с которым мы остановились, узнав, что у нас вышел весь кофе, тотчас приготовил нам этот необходимый напиток, чтобы тем подкрепить нас, несмотря на то что у него самого был очень небольшой запас его. Это было чисто арабское гостеприимство, и, действительно, как небо от земли, далекое от того, какое выпало нам на долю на Синае.

30 ноября. Дорога сегодня, как и вчера, была чрезвычайно однообразна. Нам пришлось проехать пространную, бесплодную равнину, на которой в полдень мы не нашли ни малейшей тени. К вечеру издали мы увидели Суэц, а вблизи впереди нас источники Моисея, Аэун-Муса ^[148]. Гейглин и я переночевали здесь, а Бауэргорст уехал вперед в Суэц.

Более богатые жители Суэца развели в Аэун-Муса сады, которые орошаются источниками, воду которых собирают в искусственные бассейны и таким образом разводят и орошают обильные овощи. Высокие изгороди из тамарисковых деревьев окружают их и придают им приятный вид. Небольшие сельские домики рассеяны там и сям под деревьями. Местоположение издали кажется как бы оазисом пустыни.