Из того, что Чэнь Цун узнал об опиуме, — он был не просто более сильнодействующей формой табака. Чэнь подчеркивает это, цитируя анонимное описание опиумного опьянения как «царства совершенного счастья»: «Как мне описать прелести опиума? Его запах ароматный, вкус сладковатый, и он хорошо справляется с утомленным духом и меланхолией. Как только я ложусь и опираюсь на подлокотник, чтобы вдохнуть опиума, мой дух возрождается, голова проясняется, а зрение становится острее. Затем моя грудь расширяется и возбуждение удваивается. Через некоторое время мои кости и сухожилия чувствуют усталость, а веки тяжелеют. В этот момент я взбиваю подушку и лежу в полном покое, ни о чем не заботясь», — на что Чэнь скептически отвечает: «О, неужели?». Лу Яо тоже с подозрением относится к этой сильнодействующей форме «дыма». Он даже воскрешает призрак смерти от курения, отвергнутый китайской табачной мудростью столетием ранее.
В опиумное «царство совершенного счастья» многие китайцы отправились во время следующей великой волны глобализации, в XIX веке, когда английские торговцы привезли опиум из Индии в Китай, чтобы компенсировать дефицит торгового баланса, возникший из-за покупки большого количества чая (они также начали разбивать чайные плантации в Индии, чтобы сократить расстояние и, следовательно, стоимость транспортировки). Китайские торговцы продавали в розницу этот прибыльный товар, распространяя по всей стране. Опиум проникнет во все слои общества, точно так же, как табак, но вызовет гораздо более тревожную транскультурацию, которая до сих пор преследует китайцев в воспоминаниях об их прошлом и служит вечным символом виктимизации Китая Западом.
Успешное проникновение опиума в культуру Китая иллюстрирует стихотворение, в котором используются все стандартные даосские тропы табачной поэзии для одомашнивания наркотика. Стихотворение опубликовано в небольшой брошюре под названием «Сборник соболезнований», предлагающей поэтические выражения скорби в связи со смертью друга. Каждое послание составлено в соответствии с конкретным случаем. Стихи в последнем разделе объединены причиной смерти. Стих, связанный со смертью от передозировки опиумом, показывает, насколько глубоко вкус к наркотику укоренился в культуре, которая его приняла:
Глотая рассветный туман и выпивая морские испарения, он
безучастен был [к порицанию];
Стручками опиума и благовониями он доказал, что стал
бессмертным раньше своего часа.
Он запечатал свои белые кости опиумной пастой,
И все же он никогда не останется без лампы, которая освещала бы
Желтые Источники [Ад].
Полагаясь на трубку с опиумом, он сделал все, чтобы
осмыслить свою судьбу.
Посреди огня и дыма он высказал свои последние мысли.
Взмыв выше журавля и оседлавши ветер, куда теперь он делся!
Он просто улетел вслед за потоком дыма, достигнув Западных Небес.
Романтика опиума давно исчезла. Между тем долгая эра глобального табакокурения стремительно приближается к концу. Но следует помнить, что мы отвернулись от курения совсем недавно. Тогда, в 1924 году, табак не считали чем-то достойным осуждения, и уж тем более никто не думал от него отказываться.
Немецкий эрудит Бертольд Лауфер в том же году опубликовал свой памфлет об истории табака в Азии, завершив его восхвалением курения. «Из всех даров природы табак остается самым мощным социальным фактором, самым эффективным миротворцем и величайшим благодетелем человечества. Он породнил весь мир и объединил его общей связью. Из всех предметов роскоши он самый демократичный и самый универсальный; он внес значительный вклад в демократизацию мира. Само слово проникло в языки всех народов земного шара, и его понимают везде». Хотя сегодня курильщиков все еще сотни миллионов по всему миру, мы больше не разделяем бравурного оптимизма таких заявлений. Удовольствие и здоровье теперь идут в разных направлениях.
Однако по мере того как в XVII веке росло мировое сообщество курильщиков, они не стеснялись выражать свой восторг по поводу того, что открыли для себя прелести табака, забывая упомянуть о расплате за это удовольствие. Одним из самых ярких и неожиданных проявлений восторга стал табачный балет, исполненный жителями итальянского Турина в 1650 году. Первый акт балета открывает труппа горожан, одетых в местные костюмы, они танцуют и поют хвалу Богу за то, что он даровал человечеству такую чудесную траву. Возможно, драматург почерпнул идею для этой сцены из иллюстраций индейских обычаев в книгах об Америке, популярных у европейских читателей. Экзотические публичные демонстрации обычаем коренных американцев сами по себе были в моде, особенно если находились настоящие туземцы для их исполнения. Йохан Мауриц, сколотивший состояние на плантациях в Бразилии и пустивший его на строительство роскошной резиденции в Гааге, где ныне находится музей Маурицхёйс, включил в церемонию открытия дворца танец Одиннадцати бразильских индейцев на мощеной площади перед зданием. Во втором акте табачного балета появляется еще одна труппа горожан. Они одеты в костюмы разных народов мира. Конечно, для пантомимы требовалось, чтобы кто-то был в китайском костюме. На тарелке ван Мертена изображен курящий китаец, так что наверняка хоть один из них был и в туринском балете. В заключительной сцене представители мировых культур дружно направляются в Школу курения, где садятся в кружок и умоляют первую труппу рассказать им обо всех достоинствах табака.
6
НАВЕС СЕРЕБРА
Восемь лет минуло с тех пор, как Ян Вермеер написал картины «Офицер и смеющаяся девушка» и «Девушка, читающая письмо у открытого окна». Его жена, Катарина Болнес, провела эти годы по большей части беременная, и, если я прав, рассматривая модель на этих картинах, она, похоже, снова была в положении, когда муж привел ее в студию позировать для картины «Женщина, держащая весы» (илл. 6). Катарина выглядит старше. Теперь, когда ей чуть за тридцать, она больше не похожа на девчонку ни осанкой, ни манерами, она уже хозяйка своих эмоций. Тогда Катарина была поглощена радостями юности; теперь она спокойно, без видимых усилий сосредоточена на стоящей перед ней задаче. Вермеер затемнил студию, чтобы приглушить оживление ранних версий этой комнаты, закрыв нижние ставни и блокировав большую часть света шторой поверх окна. Катарина держит весы. Ее рука расположена строго в точке схода картины, но в центре нашего внимания находится лицо женщины. Безмятежное как маска, своей тихой сосредоточенностью оно притягивает взгляд. Наши глаза могут метнуться к ниткам светящегося жемчуга и поблескивающей золотой цепочке, небрежно перекинутой через край шкатулки с украшениями, но неизбежно ж» зарекаются к ней.
Единственный намек на движение — картина Страшного суда во фламандском стиле, которая висит на стене позади Катарины. Голова и верхняя часть фигуры женщины изображены на фоне апокалиптического видения — Христос с воздетыми руками призывает мертвых выйти из могил и предстать перед его судом. Небесный трон сиял прямо над головой женщины, и смертные по обе стороны от нее смотрят на небеса и молят о спасении. Вопреки оживлению и бурному движению этой картины Катарина кажется такой же спокойной и невозмутимой, как гладкий участок беленой стены рядом с пышно оформленным холстом. Картина внутри картины предназначена для того, чтобы подвести зрителя к теме моральной осознанности. Честные люди должны тщательно взвешивать свое поведение, как Христос взвесит добро и зло на Страшном суде. Возможно, Вермеер даже хотел, чтобы мы, разглядывая нежную фигуру Катарины, подумали о Деве Марии, которая ходатайствует за бедных грешников, чтобы они тоже могли попасть на небеса.
