Тайна дома с агапантами. Флора и Жозефина - Сабар Кларисса

Догадливость Эми очень меня задела, и я сухо возразила:

– Галеристы по определению любят то, что выставляют. В противном случае – меняют профессию.

3

Ровно в полдень я присоединилась к Картеру на узком заднем дворе, примыкавшем к зданию бывшего склада, где обреталась наша галерея. Дивный аромат пряной говядины защекотал ноздри, разбудив аппетит.

– Ура, ты разогрел пирожки! – воскликнула я, опускаясь на один из ротанговых стульев, которые мы держали тут специально для отдыха. – Ты – «правильный» человек, хотя некоторые твои пристрастия в искусстве бывают спорными.

Картер ухмыльнулся и открыл банку диетической колы.

– Это ты о проекте «Цирк»?! Я заметил, как расстроена Эми – одну из работ она назвала позором.

Он сделал большой глоток и вытянул вперед длинные ноги, коснувшись носком ботинка куска рельса, оставшегося от старой железной дороги прошлого века. Арт-дистрикт не всегда считался модным кварталом: раньше он был известен своими заводами и мануфактурами. В прежней, первой жизни в нашем здании складировали апельсины и грейпфруты, которые выращивали в промышленных масштабах. В 1950-х мануфактуры стали массово закрываться, а под крыши опустевших зданий вселялись художники и артисты, после чего здешние места превратились в музей под открытым небом. В этой части города не было пляжей, окруженных пальмами, зато работали модные кафе и мастера-татуировщики, а стены были украшены потрясающими фресками. Остались, правда, и некоторые следы индустриальной эпохи, в том числе в нашем дворе, где когда-то проходила одноколейная железная дорога.

– Эми утешится, – пообещала я, цапнув пирожок. – Она молода, и некоторые аспекты профессии от нее пока ускользают.

Я с наслаждением жевала эмпанаду, искоса поглядывая на Картера. Он ел молча. Как начать разговор о секрете, который я хранила два десятилетия, а скоро выложу всему свету? Мне совсем не хотелось обсуждать это с Картером, но выхода не было. Я обязана рассказать ему правду, особенно учитывая неизбежные последствия.

Компаньон заметил, что я торможу, и решил подбодрить улыбкой.

– Давай ты расскажешь, что тебя мучает? Уклоняешься от налогов? Обокрала мексиканский картель?

Попытка пошутить не помогла. Я расправила плечи и начала с места в карьер:

– Думаю, ты знаешь, кто такой Яни Боцарис?

– Режиссер? Конечно знаю! Он ведь твой сводный брат, верно?

– Не совсем. Вернее, совсем нет. Моя мать, овдовев, вышла за его отца, но по крови мы не связаны.

– Да, конечно, я просто забыл… Ты, наверное, хочешь обсудить кампанию, которую развязали против него в прессе! Для семьи это очень неприятно.

Я издала саркастический смешок.

– Травля в прессе? Да он же изнасиловал актрису и пригрозил, что в Голливуде ей устроят обструкцию, если она проболтается. Женщина не испугалась, и ее карьера сломана. Надеюсь, ты не намерен жалеть мерзавца?

– Ну, вообще-то… Если верить некоторым фотографиям в газетах, эта Джун любит… повеселиться, так что…

Я отпрянула от Картера.

– И что с того?! Это оправдывает действия насильника? Яни заявился к Джун якобы для обсуждения фильма и надругался над ней!

Картер виновато поднял руки.

– Сдаюсь, Флора! Успокойся, я не один из идиотов, считающих, что она «сама виновата». Но… если они пили, она может не помнить, что согласилась. Не будем забывать о презумпции невиновности.

– Чушь! – взорвалась я. – Яни изнасиловал Джун! Я в этом уверена, потому что он не впервые так поступает.

Ну вот, слово произнесено. Я не собиралась высказываться так прямолинейно, но Картер не оставил мне выбора.

Он смотрел на меня, потрясенный до глубины души.

– Что? Хочешь сказать, тебя он тоже?..

Я покачала головой, успокаивая беднягу.

– Он не довел дело до конца, хотя был близок к этому.

Я с трудом сглотнула. Сказать вслух правду после стольких лет молчания оказалось мучительно тяжело – мне показалось, что рот наполнился осколками стекла.

Я облизнула пересохшие губы и продолжила, глядя на ошарашенное лицо Картера:

– Я тогда была подростком. В то лето Яни приехал на виллу – заявил, что хочет сблизиться с отцом. У них были не лучшие отношения, Яни жил с матерью в Афинах, и мы редко его видели. Я отнеслась к его появлению безразлично. Мне исполнилось пятнадцать, ему двадцать один, общих интересов у нас не было никаких. Как-то раз, во второй половине дня, стояла удушающая жара, и я решила спуститься на наш частный пляж, чтобы поплавать в бухте. Я была в шортах и верхе от купальника…

Я замолчала, всхлипнув от нахлынувших воспоминаний. Я «исповедовалась» впервые с момента разговора с моим адвокатом.

Картер достал из кармана пачку сигарет, прикурил одну и протянул мне.

– Сделай пару затяжек, это успокоит нервы.

Я курила от случая к случаю, но поблагодарила – сейчас это было то, что нужно.

– Спасибо, – сказала я и выдохнула дым. – В бухте я увидела моторку Яни, но не забеспокоилась, дошла до входа в грот и заметила, что он как-то странно себя ведет. Разглядывает пол, что-то бормочет по-гречески. Я разобрала только pollaꞌ leftaꞌ («много денег»), окликнула его и… понеслось. Он повернулся, и я испугалась – уж слишком холодной была его улыбка. Яни напоминал хищника. Он медленно двинулся ко мне и спросил: «Какого дьявола ты вынюхиваешь?» Я ответила, что хотела искупаться. Он схватил меня за руку и заявил: «Ты чудо как хороша в купальнике!» Я не из тех девиц, что зовут на помощь, услышав комплимент, но в тот момент все поняла по его глазам.

Яни навалился на меня всем телом, попытался притиснуть к стене, начал целовать и трогать, несмотря на мое сопротивление. Я запаниковала, умоляла его остановиться, но куда там… Отбиваясь, я и поранила лицо… В тот момент, когда Яни запустил руку в мои шорты, я собрала последние силы и оттолкнула его. Выброс адреналина помог… Я воспользовалась мгновением замешательства, зачерпнула горсть песка, швырнула ему в лицо и побежала к лодке. Яни выкрикивал мне в спину ругательства, орал: «Если выдашь меня, я уничтожу вас с матерью!» И я никому не рассказала, потому что была уверена: нам грозит реальная опасность. Маме я соврала, что ударилась о камень, когда спускалась в бухту, она не стала расспрашивать о деталях и просто отвела меня к врачу, чтобы он наложил швы.

– Господи… – выдохнул Картер. – Не знаю, что и сказать… Мне ужасно жаль. Ты видела его после того… инцидента?

Я подняла глаза. Откашлялась.

– Нет, я больше никогда не была на Корфу. В то время моя мать еще жила часть года в Штатах, им со Ставросом нравился такой ритм существования. Когда она отправлялась в Грецию, я оставалась с бабушкой. Мы и сегодня видимся три-четыре раза в год, когда они с моим отчимом прилетают в Америку.

Картер кивал, слушая рассказ об этой неизвестной ему стороне моей жизни.

– Ты получила тяжелую травму и справилась с ней. У тебя потрясающе сильный характер.

– Не преувеличивай. Я много лет боролась с разрушительными воспоминаниями, надеясь однажды все забыть, но прошлое вернулось, как бумеранг, как только я узнала о жалобе Джун Грант. Мне стало ясно: единственный способ отделаться от этого ужаса навсегда – заговорить. Хотя бы ради того, чтобы помочь актрисе в ее борьбе за справедливость, раз уж нельзя исправить причиненное зло.

Картер друг резко вздернул бровь.

– Подожди-ка, я, кажется, недопонимаю. С кем именно ты поговорила?

В нескольких словах я изложила свое заявление адвокату Штайнер, которая будет представлять Джун Грант на процессе против Яни осенью этого года.

– Я уехала на Санта-Каталину, чтобы выдохнуть, побыть в одиночестве несколько дней до того, как пресса обо всем пронюхает.

– Газеты действительно это сделают?

– Да, я дала согласие на обнародование моего имени. Я не хотела уезжать, мне ненавистна сама мысль о публичном доносе, как и роль воинствующей активистки, но адвокат убедила меня, что благодаря этому другие потенциальные жертвы могут решиться заговорить… Теперь это не имеет значения – Яни выбил почву у нас из-под ног: завтра он все выложит журналистам.