Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния

Что ж, остается только изложить суть последней длинной главы, которую мисс Линсетт назвала «Завершение». Безусловно, это очень странная глава. Мисс Линсетт, которую завораживала идея смерти, воркует и прихорашивается перед концом и не может заставить себя поставить точку. Легче писать о смерти в целом, нежели об окончании жизни конкретного человека; в ход идут общие фразы, которые время от времени хочется самому пустить в ход, и есть в прощании с человеком нечто такое, что смягчает тон и заставляет говорить приятные вещи. Более того, мисс Линсетт по натуре не доверяла жизни: та была шумной и заурядной, никогда не обходилась с ней особенно хорошо и при каждом удобном случае доказывала, что люди смертны, словно одергивала невоспитанного школьника. При желании можно было бы рассказать об этих последних месяцах жизни мисс Уиллетт подробнее, чем обо всех предыдущих. Мы точно знаем, от чего она умерла. Повествование замедляется до похоронного темпа, и каждое слово в нем смакуется, но на самом деле все сводится к следующему. Мисс Уиллетт уже несколько лет страдала от внутренних болезней, но упоминала о них только в кругу близких друзей. Затем, осенью 1884 года, она подхватила простуду. «Это стало началом конца, и с того момента надежды почти не осталось». Однажды ей сказали, что она умирает, но мисс Уиллетт «казалась увлеченной ковриком, который делала для племянника». Когда она слегла, то не хотела никого видеть, кроме старой служанки Эммы Грайс, работавшей на нее уже 30 лет. Наконец, в ночь на 18 октября, «ненастной осенней ночью с сильным ветром и порывами дождя», мисс Линсетт позвали прощаться. Мисс Уиллетт лежала на спине, закрыв глаза, а ее лицо, наполовину скрытое тенью, выглядело «очень величественно». Мисс Уиллетт пролежала так всю ночь, не произнеся ни слова, ни разу не повернувшись и не открыв глаза. Один раз она подняла левую руку, «на которой было обручальное кольцо ее матери», и снова опустила; собравшиеся ожидали чего-то большего, но, не зная, что именно нужно мисс Уиллетт, ничего не предприняли; через полчаса дыхание под стеганым одеялом прекратилось, а они тихо вышли из своих углов и увидели, что мисс Уиллетт мертва.

После прочтения этой сцены с ее неуместными подробностями и изысканными деталями, нагнетающими кульминацию: как она изменилась в лице, как ей протерли лоб одеколоном; как пришел мистер Салли, а потом ушел; как стебли вьюнка барабанили по стеклу; как побледнела комната, когда забрезжил рассвет; как защебетали воробьи и загромыхали телеги, ехавшие через площадь на рынок, – понимаешь, что мисс Линсетт нравилась смерть, что она вызывала бурю эмоций и давала ей временное ощущение, что все это имеет хоть какой-то смысл. На мгновение она полюбила мисс Уиллетт; мгновением позже смерть мисс Уиллетт даже осчастливила ее. Это был конец, не омраченный возможностью начать все сначала. Но потом, вернувшись домой и позавтракав, мисс Линсетт почувствовала себя одинокой, ведь у них с мисс Уиллетт вошло в привычку вместе ходить по воскресеньям в Сады Кью.

1917–1921

Пятно на стене

Данный рассказ был впервые опубликован в июле 1917 года вместе с рассказом Леонарда Вулфа⁷⁸ “Три еврея” в сборнике “Две истории” – первой публикации издательства “Hogarth Press”. С небольшими изменениями “Пятно на стене” было выпущено отдельным изданием в июне 1919 года, а позже включено (с дополнительными правками) в сборники ВВ-ПЛВ и ВВ-ДП. Правки, внесенные Вирджинией при переиздании в 1919 и 1921 годах, были стилистическими: она изменила некоторые знаки препинания, переформулировала несколько предложений и удалила несколько коротких фрагментов. Один большой вычеркнутый отрывок возвращен в текст и заключен в квадратные скобки.

Полагаю, где-то в середине января этого года я впервые подняла взгляд и увидела пятно на стене. Чтобы точно определить дату, нужно вспомнить, как именно все было. И вот уже я представляю себе камин; ровную пелену желтого света поверх открытой книги; три хризантемы в круглой стеклянной вазе на каминной полке. Да, должно быть, стояла зима и мы как раз допили чай, ибо я помню, что курила сигарету, когда подняла взгляд и впервые заметила пятно на стене. Я смотрела сквозь сигаретный дым, и на мгновение взгляд задержался на горящих углях, а в голове возник тот давний образ пурпурного флага, развевающегося на башне замка, и я представила себе кавалькаду рыцарей в красном, скачущих по склону черной скалы. К моему облегчению, вид пятна прервал мои мысли, эту старую непроизвольную фантазию, возникшую, кажется, еще в детстве. То было небольшое круглое пятно, черное на белой стене, в шести-семи дюймах над каминной полкой.

Как легко наши мысли устремляются к новому объекту, приподнимают его, словно муравьи, лихорадочно подхватывающие соломинку, а потом отпускают… Если это и была дырочка от гвоздя, то на нем наверняка висела не картина, а миниатюра – миниатюрное изображение дамы с напудренными добела локонами, напудренными щеками и губами цвета красной гвоздики. Безвкусица, конечно, ибо прежние владельцы дома тяготели к подобным вещицам – старинным картинам для старых комнат. Такими вот они были, эти очень интересные люди, и я часто вспоминаю о них в самые неожиданные моменты, ведь никогда больше их не увижу и не узнаю, что с ними стало. Они решили переехать, чтобы сменить обстановку, так сказал он; он как раз начал говорить, что, по его мнению, за искусством должны стоять идеи, когда нас разлучили – как разлучает мчащийся поезд, который проносится мимо пригородной виллы, где старушка в саду на заднем дворе разливает чай, а юноша вот-вот ударит ракеткой по теннисному мячу.

Насчет пятна я не уверена; не думаю, что оно от гвоздя; крупноватое и уж слишком округлое. Можно, конечно, встать и посмотреть, но ставлю десять к одному, что я все равно ничего точно не определю, ведь стоит чему-то произойти, и уже никто толком не знает, как именно это произошло. О боже мой, ну и загадка жизни! Неточность мысли! Невежество людское! Чтобы продемонстрировать, как мало у нас власти над собственными вещами, насколько наша жизнь со всей ее цивилизованностью подвержена случайности, позвольте просто перечислить несколько вещей, потерянных в течение жизни, начав с потери трех бледно-голубых ящиков с инструментами для переплета книг – самой загадочной из всех: какая кошка могла их сгрызть, какая крыса – обглодать? Исчезли и птичьи клетки, и металлические обручи, и коньки со стальными лезвиями, и ведерко для угля времен королевы Анны⁷⁹, и доска для игры в багатель⁸⁰, и шарманка – все куда-то делось, и драгоценности тоже. Изумруды и опалы теперь где-то в грядках репы. Как же все теряется и растрачивается! Удивительно, что на мне вообще есть хоть какая-то одежда, да и мебель вокруг тоже на месте. Уж если и сравнивать с чем-то жизнь, так это с поездкой в метро – несешься на скорости пятьдесят миль в час, а потом выныриваешь на другом конце без единой шпильки в волосах! Падаешь в ноги к Богу абсолютно голой! Кубарем летишь по лугам асфоделей, словно коричневая посылка в пневмотрубе⁸¹ на почте! Волосы развеваются, словно хвост скаковой лошади. Да, вот так и проносится жизнь, одно чинишь, а другое выкидываешь; все так небрежно и так случайно…

Но вот после жизни. Медленно пригибаешь толстые зеленые стебли, и чашечка цветка, опрокидываясь, заливает тебя пурпурным и красным светом. Почему бы, в конце концов, не рождаться там так же, как здесь, беспомощными, безмолвными, неспособными фокусировать взгляд, и цепляться за корни травы, пальцы ног Великанов? Но вот на понимание того, где деревья, а где мужчины и женщины и существуют ли вообще такие существа, уйдет лет пятьдесят, не меньше. Не будет ничего, кроме пространств света и тьмы, разделенных толстыми стеблями, а над ними, возможно, пятна в форме розочек непонятного цвета, тускло розовые или голубые, – лишь со временем станет ясно, что это – я не знаю…