Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния

Нет-нет, ничего не доказано, ничего доподлинно не известно. И если бы я сейчас встала и убедилась, что пятно на стене – это действительно – что, например? – шляпка огромного старого гвоздя, вбитого лет двести назад, а теперь – благодаря усердному труду многих поколений горничных, протиравших стену, – выступившего из-под слоя краски и впервые увидевшего современную жизнь в освещенной огнем комнате с белыми стенами, – что бы я получила? Знание? Материал для дальнейших рассуждений? Думать об этом я могу и сидя, не вставая с кресла. Да и что такое знание? Кто они, наши ученые мужи, как не потомки ведьм и отшельников, прятавшихся по пещерам и лесам, заваривая зелья, разговаривая с землеройками и записывая язык звезд? И тем меньше мы почитаем их, чем меньше у нас суеверий и больше уважения к красоте и душевному здоровью… Да, можно представить себе очень приятный мир. Тихий просторный мир с красными и голубыми цветами на открытых полях⁹⁰. Мир без профессоров, специалистов и домработниц с лицами полисменов; мир, который можно рассечь одной мыслью, как рыба рассекает плавником воду, задевая стебли кувшинок, зависая над гнездами белых морских икринок… Как же спокойно здесь, внизу, когда, укоренившись в центре мира, смотришь вверх сквозь толщу серой воды с ее внезапными отблесками света и отражениями – если бы только не Альманах Уитакера, если бы не Табель о рангах!

Нет, надо вскочить и узнать, что это за пятно на стене – гвоздь, лист розы, трещина в дереве?

Природа снова берется за свою старую игру в самосохранение. Для нее такой ход мыслей чреват пустой тратой сил и даже каким-то столкновением с реальностью, ибо кто вообще решится поднять руку на Табель о рангах Уитакера? За архиепископом Кентерберийским⁹¹ следует лорд-канцлер⁹², а за ним – архиепископ Йоркский⁹³. Все за кем-то следуют – такова философия Уитакера, и самое главное – знать, кто за кем. Вот Уитакер знает, и пускай это, как советует Природа, утешает вас, а не злит; а если не помогает, если все же хочется разрушить этот час покоя, то подумайте о пятне на стене.

Я понимаю эту игру Природы – ее побуждение к действию, лишь бы пресечь любую мысль, способную взволновать или причинить боль. Отсюда, я полагаю, и наше легкое презрение к людям действия – людям, которые, как нам кажется, не думают. И все же нет ничего плохого в том, чтобы пресечь поток неприятных мыслей и сосредоточиться на пятне на стене.

В самом деле, стоит взгляду зацепиться за пятно, и мне кажется, что я ухватилась за доску в море; испытываю приятнейшее чувство реальности, которое тут же превращает двух архиепископов и лорд-канцлера в тени теней. Есть в этом что-то определенное, что-то реальное. Так, очнувшись от ночного кошмара и поспешно включив ночник, человек неподвижно лежит, боготворя комод, боготворя материальность, боготворя реальность, боготворя безликий мир, который доказывает существование чего-то, кроме нас. Вот в чем хочется иметь уверенность… Приятно думать о древесине. Она происходит от дерева, а деревья растут, и мы не знаем, как они это делают. Годами они растут, не обращая на нас никакого внимания, на лугах, в лесах, на берегах рек – обо всем этом приятно думать. В жару коровы машут хвостами под кронами; они делают реки такими зелеными, что, когда камышница⁹⁴ ныряет и выныривает, ожидаешь увидеть ее перья точно такого же цвета. Мне нравится думать о рыбах, неподвижно держащихся против течения, точно натянутые ветром флаги, и о водяных жуках, медленно возводящих купола из ила на дне реки. Мне нравится думать о самом дереве: сперва о непосредственном ощущении сухой древесины, потом о его скрежете во время бури и, наконец, о том, как из него медленно и восхитительно сочится сок. Еще мне нравится думать о том, как зимними ночами оно стоит одно-одинешенек в голом поле, все листья плотно свернуты, все самое нежное скрыто от металлических пуль луны, – лишь голая мачта торчит из земли, а земля все крутится, крутится и крутится ночи напролет. Нравится думать о том, как странно и громко, должно быть, звучит пение птиц в июне; как, должно быть, мерзнут лапки насекомых, когда они с трудом карабкаются по складкам коры; как они греются на солнышке, устроившись на тонком зеленом навесе из листьев, как смотрят прямо перед собой многогранными красными глазками… Одно за другим рвутся волокна под огромным холодным давлением земли, а потом приходит последняя буря, и, падая, самые высокие ветви снова глубоко уходят под землю. Но даже на этом жизнь дерева не кончается: у него еще множество предназначений по всему миру, в спальнях, на кораблях, на мостовых и в комнатах, где мужчины и женщины сидят после чая и курят. Это дерево наводит на мирные, полные счастья мысли. Хотела бы я рассмотреть каждую из них в отдельности, но что-то мешает… На чем я остановилась? К чему все это? Дерево? Река? Холмы? Альманах Уитакера? Поля асфоделей? Ничего не помню. Все движется, падает, ускользает, исчезает… Вся материя внезапно вздыбливается. Кто-то стоит надо мной и говорит…

– Я собираюсь купить газету.

– Да?

– Хотя толку от них никакого… Ничего не происходит. Будь проклята эта война, черт бы ее побрал! … И все же не понимаю, почему у нас на стене улитка?

Ах да, пятно на стене! Это была улитка.

Сады Кью

Кэтрин Мэнсфилд⁹⁵, по-видимому, ссылается на черновик “Садов Кью” в своем письме к Вирджинии Вулф от 23 августа 1917 года: “Да, твоя “Цветочная клумба” очень хороша. Все окутано какой-то тишиной, трепещущим изменчивым светом, и ощущение, будто эти парочки растворяются в сверкающем воздухе, завораживает меня”. Первое упоминание данного рассказа в переписке Вирджинии встречается в письме к Ванессе Белл от 25 июля 1918 года: “Сейчас этот рассказ кажется мне ужасным и не стоящим публикации, но я пришлю его тебе, если хочешь, – подумала, что я, возможно, смогу его переделать. В Эшеме я собираюсь написать много коротких рассказов и хотела бы попросить тебя рассмотреть возможность их иллюстрирования” (см. ВВ-П-II, № 947). В письмах от 1 июля, 8 июля и 7 ноября Вирджиния снова упоминает иллюстрации Ванессы к “Садам Кью”. В итоге этот рассказ был опубликован издательством “Hogarth Press” 12 мая 1919 года с двумя гравюрами Ванессы. Второе издание вышло в июне того же года, а третье – в ноябре 1927 года. Каждая из 22 страниц третьего издания содержит красивые иллюстрации Ванессы Белл.

Рассказ был включен в сборники ВВ-ПЛВ и ВВ-ДП, а на русском языке его издавали под названием “Королевский сад”. Сохранилась недатированная машинопись с рукописными правками, в основном стилистическими. Ниже представлен перевод наиболее полного текста, а один абзац, заключенный в квадратные скобки, не был вычеркнут из машинописи и, возможно, по ошибке пропущен в публикациях.

Из овальной клумбы поднималось около сотни стеблей, на середине которых расходились сердцевидные или языкообразные листья, а на верхушках разворачивались красные, синие и желтые лепестки, испещренные выпуклыми цветными пятнышками; а из темной сердцевины красных, синих или желтых цветков поднимался прямой стержень, шероховатый от золотой пыльцы и слегка булавовидный на конце. Лепестки были достаточно объемными, чтобы колыхаться от летнего ветерка, а когда они шевелились, красный, синий и желтый свет наплывал один на другой, окрашивая дюйм бурой земли внизу пятном сложнейшего цвета. Свет падал то на гладкую серую поверхность гальки, то на раковину улитки с ее коричневыми круговыми прожилками, а порой, ударяя в дождевую каплю, так ярко вспыхивал красным, синим и желтым в пределах ее тонких стенок, что они, казалось, вот-вот лопнут, а капля исчезнет. Вместо этого она вновь становилась серебристо-серой, а свет уже падал на мякоть листа, обнажая ветвистую сеть жилок под поверхностью, и, двигаясь дальше, разливался по зеленым просторам под куполами сердцевидных или языкообразных листьев. Затем ветерок подул сильнее и взметнул в воздух яркие краски, бликующие в глазах мужчин и женщин, гуляющих в июле по Садам Кью.