Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния

И все же пятно на стене – это вовсе не дырочка. Быть может, нечто округлое и черное – маленький лист розы, например, оставшийся с лета, а я просто не очень хорошая хозяйка – взгляните хотя бы на слой пыли на каминной полке, такой толстый, что под ним, говорят, можно похоронить три Трои, и только черепки амфор, как видно, отказываются истлеть окончательно.

[Однако я знаю домработницу, женщину с профилем полисмена, с этими круглыми пуговичками, которые видны даже у ее тени; женщину с метелкой в руках, водящую большим пальцем по картинным рамам, заглядывающую под кровати и всегда говорящую об искусстве. Она подходит все ближе и ближе, и вот уже, указывая на пятна ржавчины на каминной решетке, она становится такой грозной, что мне придется встать и прогнать ее, а потом самой посмотреть, что это за пятно…

Но нет. Я отказываюсь уступать. И с места не двинусь. Не буду признавать ее существования. Видите, она уже блекнет. Я почти избавилась и от нее, и от этих инсинуаций, которые, впрочем, отчетливо слышу. И все же есть в ней какая-то тоска, присущая людям, стремящимся к компромиссу. И какое мне вообще дело до того, что у нее дома есть несколько книг и одна-две картины? Что меня действительно возмущает, так это ее возмущение мной – в конце концов, жизнь состоит из нападения и защиты.

Разберусь с ней в другой раз, не сейчас. Ей пора идти.]

Ветви дерева за окном тихонько постукивают по стеклу… Хочется думать в тишине, спокойно, свободно, чтобы меня не прерывали, чтобы не приходилось вставать с кресла, – просто плавно скользить от одной мысли к другой и не ощущать ни враждебности, ни препятствий. Хочется погружаться все глубже и глубже, подальше от поверхности с ее жесткими разрозненными фактами. Дабы успокоиться, позвольте мне ухватиться за первую пришедшую в голову мысль… Шекспир⁸²… Что ж, вполне подойдет, не хуже прочего. Вот человек устроился в кресле и смотрит на огонь в камине – поток идей непрерывно льется в его разум откуда-то с самых Небес. Он оперся лбом на ладонь, и люди, заглядывая в открытую дверь – действие должно происходить летним вечером, – но как же скучен весь этот исторический вымысел! Меня он совершенно не волнует. Уж лучше бы мне в голову пришло что-нибудь интересное, косвенно выставляющее меня в выгодном свете, ведь думать об этом приятнее всего, и такие мысли часто посещают даже самых скромных людей, серых мышек, искренне верящих, что им неприятно слушать похвалы в свой адрес. Но это же не прямая похвала – в том-то и прелесть подобных мыслей, обычно таких:

«А потом я вошла в комнату. Они обсуждали ботанику. Я рассказала, что видела цветок, растущий на свалке на месте старого дома на Кингсуэй. Сказала, что семена, должно быть, посеяли еще при Карле Первом. Какие цветы росли в те времена?» – спросила я (но не помню ответа). Возможно, высокие цветы с пурпурными кисточками. И так далее. Все это время я любовно, украдкой наряжаю в мыслях собственную фигуру, но не любуюсь ею открыто, потому что иначе тут же уличила бы себя и в порядке самозащиты потянулась за книгой. В самом деле, любопытно, как человек инстинктивно оберегает свой собственный образ от идолопоклонства и любого другого обращения с ним, способного выставить его нелепым или сделать настолько непохожим на оригинал, что в него перестанут верить. А может, не так уж это и любопытно? Вопрос чрезвычайно важный. А если зеркало разобьется, изображение исчезнет и романтической фигуры, окутанной зеленью лесной чащи, не останется, а будет лишь телесная оболочка, которую видят люди, – каким же душным, плоским, голым и выпуклым станет этот мир! Мир, в котором не стоит жить. Встречая друг друга в омнибусах и метро, мы каждый раз будто смотримся в зеркало; отсюда и расплывчатость, стеклянный блеск в глазах. Со временем романисты будут все сильнее осознавать важность подобных отражений, ибо их бесконечное множество, а не какое-то одно; именно эти глубины им предстоит исследовать, именно эти фантомы преследовать и все чаще обходиться в своих произведениях без описания реальности, считая знание о ней само собой разумеющимся, как это делали греки и, возможно, Шекспир, – впрочем, совершенно бесполезные генерализации. Одного воинственного звучания этого слова достаточно⁸³. Оно напоминает о передовицах и членах кабинета министров – о целом ряде вещей, которые в детстве казались само собой разумеющимися, стандартом, реальностью, отказ от которой всегда грозил невыразимым ужасом. Обобщения каким-то образом навевают воспоминания о воскресном Лондоне, воскресных прогулках, воскресных обедах, а еще об особой манере вспоминать усопших, об одежде и привычках – например, о привычке собираться вместе и сидеть в одной комнате до определенного часа, хотя никому это не нравится. Для всего существовали свои правила. Скажем, скатерти в то время нужно было непременно шить из гобелена в мелкую желтую клеточку – как у ковров на фотографиях коридоров королевских дворцов. Другие скатертями не считались. Какой шок и в то же время какое чудо – обнаружить, что все эти якобы реальные вещи: воскресные обеды, воскресные прогулки, загородные дома и скатерти – не вполне реальны, скорее фантомы, а ужас, который постиг неверующего в них, – всего-навсего ощущение незаконной свободы. Интересно, что же теперь займет их место, что заменит эти стандарты реальности? Возможно, мужчины, если вы женщина, мужской взгляд на мир, который управляет нашей жизнью, задает стандарты, устанавливает табель о рангах Уитакера⁸⁴, хотя после войны, я полагаю, он стал наполовину фантомом для многих мужчин и женщин, а вскоре, стоит надеяться, и вовсе будет со смехом выброшен на свалку, где, собственно, и место всем фантомам, сервантам из красного дерева и гравюрам Ландсира⁸⁵, богам и демонам, аду и прочему, а мы все останемся с пьянящим чувством незаконной свободы, если свобода вообще существует…

При определенном освещении пятно на стене и вовсе кажется выпуклым. И не таким уж округлым. Не вполне уверена, но оно как будто отбрасывает тень, а значит, если я проведу пальцем вниз по этой полоске стены, то в определенном месте он поднимется и опустится по гладкому бугорку, как по холмам Саут-Даунс⁸⁶, которые, говорят, скрывают не то могилы, не то стоянки⁸⁷. Из двух этих вариантов я бы предпочла могилы, поскольку, как и большинство англичан, склонна к меланхолии и нахожу естественным думать в конце прогулки о костях, погребенных под дерном… Наверняка о них уже написана книга. Наверняка какой-нибудь охотник за древностями раскопал эти кости и дал им названия… Интересно, кто они – эти охотники за древностями? По большей части, смею предположить, отставные полковники, которые приводят на вершину группы престарелых чернорабочих, исследуют комья земли и камни, вступают в переписку с местным духовенством, и, вскрывая за завтраком письма, наполняются чувством собственной важности, а сравнение наконечников стрел вынуждает их совершать поездки по пересеченной местности в уездные города – приятная необходимость и для них, и для их почтенных жен, которым хочется сварить сливовое варенье или навести порядок в кабинете мужа, а значит, им выгодно, чтобы этот важнейший вопрос «стоянки или могилы?» как можно дольше оставался в подвешенном состоянии, в то время как сам полковник относится к этому философски, методично собирая доказательства в пользу обоих вариантов. Правда, в конце концов он склоняется к версии о стоянке, и, столкнувшись с критикой, пишет памфлет, который собирается прочесть на ежеквартальном собрании местного общества, но полковника хватает удар, и в угасающем сознании его последние мысли вовсе не о жене или детях, а о стоянке и наконечнике стрелы, который теперь хранится в местном музее вместе со ступней женщины-убийцы из Китая, горстью гвоздей елизаветинской эпохи, множеством глиняных курительных трубок эпохи Тюдоров⁸⁸, древнеримским черепком и винным бокалом, из которого пил Нельсон⁸⁹, что доказывает нам – сама не знаю что.