Элла Дерзай
ПРИДУМАННАЯ ЖЕНЩИНА
Роман
Этот роман написан ради последней фразы, хотя, возможно, я и пошутила.
Интересно, многие ли из тех, кто прочитал первую фразу, тут же заглянут в конец, чтобы узнать, чем же прифрикованная авторша решила завершить свои рефлексии?
Я бы заглянула, признаюсь. У меня есть дурная привычка: любую книгу начинать с последней страницы, а потом уже переходить к началу.
Не люблю грустные финалы, стараюсь их избегать или хотя бы узнавать о плохом заранее, чтобы успеть подготовиться, набраться сил. А как иначе? Только привыкаешь к героям, начинаешь болтать с ними, обсуждать подробности личной жизни и загадки мироздания, как автор-мизантроп решает прикончить твоего прекрасного собеседника. И вот поневоле приходится по нему скорбеть, хоронить в сердце своем и ставить виртуальные свечки за упокой.
А если сразу понятно, что в последней главе бедняга засунет кирпич в карман и случайно свалится с небоскреба, то можно будет общаться с героем как с мертвецом: отстраненно и ласково, как с ребенком, а не с равным.
Впрочем, если он действительно погиб так нелепо, то лучше с ним не общаться вовсе. Дурной пример, как мы все помним, заразителен.
Вот, пожалуйста, например.
Марина, красивая девушка двадцати лет от роду, одна из пресловутых «героинь с изломанной судьбой», стояла на краю крыши девятиэтажного дома, где оказалась совершенно случайно, и с нездоровым любопытством смотрела вниз: там темнота и смерть.
Нет, она вовсе не думала об этом! Ночь, старшая ее сестра, желая помочь младшей, была сказочно прекрасной, а потому не могла навевать печальные мысли и похоронные настроения.
Напротив, она будила надежду.
Мучительно пахло влажной сиренью. Марина чувствовала, что утопает в ароматном теплом воздухе цвета уснувшего хрусталя, голова ее кружилась, как и весь мир вокруг.
Быстрее! Стремительнее! Громче!
Многоголосый счастливый хохот и колокольный перезвон, прилетающий издалека, удивлял своей стройной мелодичностью и выверенным математическим ритмом.
Или все это лишь чудилось Марине?
Вокруг мелькали чьи-то лица, ласково улыбающиеся и скалящие зубы, знакомые и нет, приятные и отталкивающие.
Выпьем на брудершафт, крошка!
Хоровод и шампанское!
Марина упивалась нереальностью и бессмысленностью происходящего, наслаждалась высотой и безудержной силой восточного яростного ветра, который по непонятным причинам, казалось, ополчился против беззащитной девушки на крыше.
— Смешно! — сказала себе Марина. — Если я сейчас случайно упаду отсюда, то все решат, что это самоубийство из-за несчастной любви.
Она тихонько захихикала, радуясь этой идее, но внезапно сорвалась с места и побежала по краю крыши.
Жизнь прекрасна и при наличии пресловутой несчастной любви, хотя бы потому, что можно вот так бегать в темноте наперегонки с собственной тенью и хохотать над глупыми несчастьями. Во многом надуманными, да, Марина?
Она иронично ответила:
— Это так, я уже не ребенок, чтобы распускаться из-за пустяков.
А он? Герой ее романа, безысходного и сумбурного?
— Да пошел он! — кричала Марина, продолжая свою сумасшедшую пробежку по лезвию бритвы. — Кто я ему? Кто он мне?
Какая-то другая ночь возникала в памяти Марины калейдоскопическими разноцветными картинками, и непрозрачность сырого воздуха наполнилась радужными искрами и чьими-то голосами, которые шептали еле слышные слова на ухо:
— Ave! Ave!
И она верила им. Верила, что все будет хорошо, а небеса сейчас не обрушатся ей на голову, а ее веселый риск не приведет к ужасному финалу. Может ли быть иначе в такую ночь?
Скорость Марины все увеличивалась, стало легко и приятно, но вдруг новый порыв коварного ветра подхватил худенькое девичье тельце за талию и бесшумно, красиво сбросил с крыши.
Как будто бабочка вспорхнула. Тишина и покой царили повсюду.
Лишь треск веток внизу спустя мгновение напомнил о Марине.
И это в самом деле сочли самоубийством. А зачем еще прыгать с девятиэтажного дома?
Итак, я поступила беспредельно политкорректно: сбросив случайную прохожую с крыши в затянувшемся вступлении, лишила себя необходимости угробить кого-нибудь из основных персонажей в финале. Да, настоящая литература трагична, я понимаю! И если я буду поступать с героями иначе, мне не дождаться Нобелевки даже к семидесяти годам. А что за писатель без Нобелевки, смех один!
А потому еще раз поблагодарю эту несчастную Марину и перейду уже к рассказу о Мариам.
Я несколько лет не решалась взяться за эту историю. Точнее, за эти истории, потому что матрешечный пэчворк, в который я тут играю, предполагает десятки разнообразных историй, словно бусины в экзотических бусах — деревянные, стеклянные, янтарные, пластиковые, нанизанные по очереди на тонкую леску, переплетенные цветными нитями и мелким бисером.
Основной вопрос был в том, как именно написать ее. Во-первых, не хотелось скатываться до стандартных женских рыданий по поводу детских болезней. У всех матерей болеют дети, и разница даже не в том, что одни недуги легко излечимы и проходят быстро, а другие тяжелы или пока не подвластны современной медицине.
Нет, основное различие между детскими болезнями — в отношении к ним родителей.
Обычно принято говорить на эту тему с надрывом. Мол, какая трагедия, рыдания-страдания, а мы, родители, справившиеся со свалившейся на нас напастью, — истинные герои.
А чего в этом героического, позвольте?
Все дети болеют. Абсолютно все, как бы ни уверяли меня мамочки некоторых уникумов в том, что их чада даже насморк в жизни не подцепляли. Услышав об очередном таком случае, я всякий раз думаю, что речь идет не о живом человеке, а о роботе или кукле.
Сейчас такая передача идет на одном из наших каналов — «Ребенок-робот». Это не скрытая реклама, я из этого шоу видела лишь рекламный ролик. Просто название замечательно подходит к ситуации.
Впрочем, я уверена, что и ребенок-робот подвержен разнообразным проблемам со здоровьем.
Ведь даже тамагочи может подхватить ангину или сломать палец. А роботы куда подвижнее, нежнее и уязвимее, чем тамагочи. Не говоря уж о том, что — банально! — аккумулятор может сесть, или что там у них служит мотором, у роботов? Не от сети же они работают!
Еще один способ описания детских страданий заключается в бесконечном сюсюканье и демонстративных попытках вызвать у читателя жалость. Ах, бедненький-несчастненький мой малипусенька, как же у него болят ручки-ножки — и даже глазик! — у кровиночки ненаглядной! Скорее рыдайте вместе со мной, если у вас есть душа и сердце! Мучили, мучили маленького! Но в конце концов, все стало хорошо-хорошо, загляденье, лепота! Плачем все хором — теперь уже от счастья!
При всей моей любви к хеппи-эндам — в литературе и в жизни — подобная манера спекулировать на этой теме кажется мне непристойной. Эти сюси-пуси способны растрогать только человека с сильной эмоциональной восприимчивостью и не слишком высоким интеллектом.
Иногда мне кажется, что любой подробный рассказ о болезнях — однозначное зло. Меня обвинят в аморальности, но я считаю: чем больше людей узнает о чьей-либо болезни, тем больше этой болезни станет в мире. Симулякры порождают Всадников апокалипсиса. Едва выношу врачей, с упоением рассказывающих о своей работе, а уж тех, кто пишет книги о своей профессии, лишала бы дара речи, окажись у меня такая власть.
Возможно, меня бы тоже следовало ударить по голове за то, что я решилась поведать миру о лимфангиоме Лешки. Успокаивает, что эту книгу не прочтут миллионы и миллиарды людей — не те сейчас тиражи! — а потому ее разрушительная сила не слишком велика. Да и лимфангиома — штука неприятная, но не смертельная. Вот в живом журнале и прочих блогах постоянно о раке пишут во всех подробностях, приводя в ужас ипохондриков вроде меня. Я стараюсь не читать подобные заметки, чтобы не провоцировать свой безумный страх перед онкологией, но иногда натыкаюсь на какой-нибудь очередной дневник работника хосписа или умирающего от меланомы отважного человека, который цепляется за жизнь и сообщает миру о каждом своем шаге: «Я смог! И вы сможете!» — и тогда прощай, спокойствие. И здравствуй, дотошное выискивание симптомов и тягостные раздумья: «А я? А я смогу? Я же слабая! Я стану рыдать и готовиться к смерти!»
