Придуманная женщина - Дерзай Элла

С теми, кто пессимистичен, не уверен в себе, во всем склонен видеть плохое. С теми, кто не умеет убедить себя, что мир прекрасен.

С такими, какой частенько бываю я. Чаще всего пессимизм у меня сочетается с изрядной долей самоиронии, что нивелирует любой негатив, но случаются и периоды сплошного нытья и страха перед жизнью.

Сейчас такие моменты бывают все реже и реже, и Мариам помогла мне достигнуть этого состояния. До безмятежности еще далеко, но первые несколько шагов в этом направлении сделаны.

Психотерапевтиня Татьяна уверена, что любая болезнь — следствие страхов, сомнений, неправильного поведения людей и нежелания брать на себя ответственность за все вышеперечисленное. Легко догадаться, что болезни детей по этой теории — вина лишь их родителей, а пороки развития в массе своей — отражение дурных мыслей матери во время беременности. Например, ей в какой-то момент не хотелось, чтобы малыш родился, — и вот, пожалуйста: когда он появляется на свет, он уже болен, частенько — неизлечимо.

Мне кажется, что такой взгляд на мир слишком идеалистичен, а потому напоминает скорее веру, а не знание. Никаких эмпирических подтверждений своих верований у Татьяны нет. Точнее, она уверяет, что есть, потому что столкнулась в своей жизни с парой десятков случаев такого рода. Те же, кто не подпадает под «правильную» статистику, Татьяной игнорируются, или выдвигается предположение, что все они врут. То есть когда в абсолютно счастливых и гармоничных семьях рождаются больные дети, Татьяна глубокомысленно поднимает палец вверх и с пафосом заявляет, что не все благополучно, значит, у этой женщины. Врет она, болезная, будто любит своего ребенка и тем более мужа. Если покопаться в тетенькиной душе, выяснится, что она мечтает о пляжах Карибского моря, об «Оскаре» за лучшую звукорежиссуру или о разнузданном шопинге в Риме и готова променять на эту гламурную шелуху любого из своей семьи.

Болезнь моего Лешки Татьяна тоже объясняет однозначно. Для меня малыш не был важен, раз я смогла даже в больнице влюбиться. Мысли матери в такой момент должны быть только о ребенке, а я посмела вожделеть женщину. Значит, я дурная мать. А если еще учесть мои отношения с мужем, то диагноз очевиден: ребенок, находясь в животе, отрастил себе лимфангиому, реагируя на равнодушие матери к нему и ее конфликт с отцом.

Одно не вяжется в эту стройную теорию: в момент, когда формируется лимфатическая система эмбриона, у нас с мужем все было прекрасно. Мой супруг радовался скорому отцовству, так громогласно, открыто и искренне ликовал, что моя собственная робкая радость, омраченная страхом, становилась ярче и полновеснее.

Да, я боялась рождения ребенка. Меня одолевал традиционный комплекс неидеальной мамочки, который присущ многим беременным. Как я смогу родить малыша, если у меня чертовски слабое здоровье? Как воспитаю его, если сама себя еще не воспитала? Будет ли ребенок счастлив, если учесть, что я сама склонна к неврозам, ипохондрии и хандре? Пожалуй, мне помогли бы какие-нибудь американские (или написанные у нас, но в американском стиле) пособия на эту тему из разряда популярной психологии. Такие, где написано: «Не пытайтесь стать идеальной матерью, это путь в никуда. Вы только истреплете нервы себе и другим, пытаясь достичь совершенства. Просто любите своего ребенка, а остальное приложится».

Но, увы, такие книжечки мне не попались, а потому впоследствии я совершила также и самую распространенную материнскую ошибку: начала соперничать со своими коллегами по счастью.

Все матери собирались на детской площадке со своими малышами. Детишки резвились в песочнице, мамашки взбудораженно трындели за жизнь. Рано или поздно начинались олимпийские игры под названием «Я идеальная, а вам до меня далеко».

— Девочки! Я все еще кормлю своего ребенка грудью! — провозглашала одна из нас.

— И я! И я! — радостно подхватывали другие.

Две-три мамочки непременно оказывались не в мейнстриме, но они не удовлетворялись обороной, а сразу переходили в наступление.

— Я работаю в крупнейшей европейской компании, — заявляла одна из оппозиционерш, вальяжная, стильно разодетая и ярко раскрашенная. — Мне не до ваших глупостей с грудью. У нас няня есть, а ребенка сейчас можно и смесью выкормить. Думаете, почему я на площадку прихожу только по субботам? Э-э-э, золотые мои! У меня рабочий день по двенадцать часов, какие тут прогулки? Я на работу вышла, когда Артемке было полтора месяца. А вы со своими небось будете по горкам скакать до самой школы, если не дольше.

Последующие полчаса сторонники грудного вскармливания резво бодались с искусственниками.

Порой направление спора менялось.

— Я сама родила своего! Это единственно верный выбор для адекватной женщины, если она здорова.

— А мне сделали плановое кесарево. Вот еще, рожать! Это как раз неадекватно и даже глупо! Ребенок и мать не проходят через все эти муки, никакого стресса, все довольны, шов быстро заживает. Ты до трех месяцев враскорячку ходила, а я через пару недель летала уж со своим!

— Нет, у тех, кто сам рожает, дети получают необходимый иммунитет. Это как с кормлением грудью: никакая смесь не заменит материнское молоко. Никакое кесарево не заменит настоящие роды. А стресс — он необходим при появлении ребенка на свет. Если малыш не пройдет этой дорогой, то ему потом сложнее приспосабливаться к тяжелому миру.

И это соперничество длилось бесконечно. Мне оно быстро надоело, но наблюдать за другими было весело. Перепалка не прекращалась годами. Сколько раз в день укладывать детей спать, таскать ли в слинге и кенгурушке или использовать только коляску, варить ли обычные кашки на молоке или употреблять специальные младенческие смеси…

Потом я обнаружила точное отражение этих противостояний в Интернете, на различных «мамских» форумах и в специальных сообществах в блогах. Естественницы бесконечно воевали с искусственницами, сторонницы традиционной медицины — с фанатками разнообразных нетрадиционных практик, любительницы учить читать двухлеток — с теми, кто считает, что у малышей должно быть нормальное детство, без излишней зауми.

Познакомившись с Таней, я поняла: некоторые ищут очень экзотические поводы для материнского соперничества. Простые способы самоутвердиться их не устраивают. И даже болезнь чужого ребенка может превратиться в повод показать себя с «лучшей» стороны. Мол, я хорошая мать: мой-то здоров! Я люблю его правильно! А ты — плохая, твой больной. Убей себя об стену.

Но одно я так и не поняла: зачем для того, чтобы убедить себя в собственной значительности и значимости для мира, использовать столь сложные и изысканные теории? Сама Татьяна как-то в беседе на другую тему уверяла меня, что использование в бытовой речи «сложных» слов свидетельствует о невероятных психологических проблемах у «не умеющего» говорить просто. Якобы он закомплексован, несчастен, зависим, раз употребляет сложные слова там, где можно обойтись простыми.

Что ж тогда говорить о тех, кто оправдывает свои «плебейские» взгляды с помощью аристократических теорий? И вместо того чтобы просто заявить: «Я круче! А ты полное ничтожество!» — они придумывают многосложные и многословные доказательства неполноценности оппонента? Чем лучше они?

Или слова и теории — это разные вещи, с точки зрения доморощенных психоаналитиков? Но почему? Слово «экзистенциальный» запретно в обычном разговоре, а обоснование своей материнской идеальности с помощью мудреных психосоматических теорий — вполне допустимо?

По-моему, наоборот. Свои недостатки стоит принимать в первозданном виде, не выдумывая для них невразумительных объяснений, повышающих собственный статус в глазах других.

Самым же главным аргументом против теорий Татьяны для меня всегда была ее собственная история. В психотерапию Таня подалась после того, как ее спас психолог, да не от чего-нибудь, а от желания покончить с собой. Для меня это само по себе непростительно — суицид считаю прибежищем безответственных негодяев, которым нет дела до их родителей и друзей, — а уж в таком виде, в каком это случилось у Татьяны, тем более.