Придуманная женщина - Дерзай Элла

Признаюсь, я боялась, да и по сей день боюсь рецидива Лешкиной болячки. Этот страх порой угнетает меня, лишает сил и спокойствия, не дает спать ночами. Конечно же как только я принимаюсь думать о наших филатовских приключениях, мне чудится, что эта хаотичная карусель вот-вот завертится снова.

Утешаюсь я одним: количество моих фобий не поддается исчислению. Я боюсь десятков, если не сотен вещей и ситуаций.

И большинство из них лишает меня сна.

Одной больше, одной меньше…

В данный момент я боюсь еще и того, что написанный мной текст не будет никому интересен, то есть я пишу его лишь для себя — в психотерапевтических либо самолюбовательных целях. Вроде как, изливаясь на бумагу, изживаю неприятные воспоминания. Но в таком случае и приятные тоже.

Но… творчество «для себя самой» меня никогда не привлекало. Однажды я смогла сформулировать это внятно: я и сама знаю то, что могу написать. Никакое вдохновение либо полет мысли, никакой эзотерический экскурс в глубь себя или в другие миры не расширит мое сознание (кстати, и знание тоже!) настолько, чтобы я обнаружила в собственном тексте нечто новое и полезное для себя. Я его знаю вдоль и поперек, ведь записываю текст я лишь тогда, когда он вдоволь порезвился в моей голове, покатался с горок, попрыгал с трамплинов, поел вкусных пирожных, отдохнул после многочисленных приключений… Некоторые тексты живут во мне годами!

Я начала придумывать бесконечные истории лет в двенадцать. Поначалу это были романтические продолжения романов Дюма или Вальтера Скотта, а то и вовсе сиквелы «Рабыни Изауры». Потом, когда граф де Ла Моль окончательно удалился в мир иной, а Изаура стала прабабушкой, в моих сказочках появились «оригинальные» герои. Конечно, они почти ничем не отличались от любимых Атосов и рыцарей Айвенго, но, по крайней мере, я дарила им имена и интересные судьбы.

Впрочем, повзрослев и принявшись за серьезную литературу, я осознала, что мои первые герои были шаблонны и карикатурны. Все женщины как одна — рыжеволосые красавицы (о, как я мечтала стать одной из них!), все мужчины… Вот тут у меня слегка нестандартно получалось. Нетрадиционно. Несмотря на наличие горячо любимых рыжеволосых красавиц, бледные юноши веками хранили верность своим сюзеренам. Кажется, без этого мотива у меня ни одного сюжета не было. Каждый мой герой рано или поздно целовал свою женушку или невесту и шел совершать подвиги во имя своего господина, которому был беззаветно предан.

Я не описывала интимности между мужчинами, но, черт возьми, когда я думала об отношениях какого-нибудь очередного Рауля Хрю и герцога Шарля де Ляля, внизу живота делалось горячо. Ах нет, невинная девочка не догадывалась из-за чего, но никогда не отступала от этого направления.

Да-да, я всегда была последовательна. Рыжеволосые красавицы из моих бесконечных историй всегда отличались экстерьером и поведением в стиле унисекс. Порой носили короткие стрижки или прятали роскошные шевелюры под шляпы, наряжались в мужскую одежду и — если этого требовал сюжет — шли на войну вслед за своими избранниками. Я штамповала «Гусарские баллады» одну за другой, но это было весело и приятно.

А как бы иначе размножались герои-мужчины? Им надо было видеть в боевых подругах парней, а иначе старинные благородные рода остались бы без наследников.

Позже я узнала, что такой тип литературы очень популярен у юных девиц, он называется слэш. Вот только многие авторы не ограничиваются лишь намеками на интимную близость между героями.

А я была еще девственницей, когда увлеклась слэшем, потому секс описывать остерегалась: не стоит болтать о том, в чем ничего не смыслишь.

Однако все мои чудесные, волнительные, полные тайн и приключений слэш-истории остались во мне. Порой их герои жили очень напряженной жизнью, порой засыпали на недели, хотя последнее случалось крайне редко.

Мне нравилось думать о них, играть в них, общаться с ними, порой целовать бледного юношу Рауля и его рыжеволосую Гастон. Я была с ними, когда мыла посуду и делала прочую работу по дому (о, как я тогда любила эти хозяйственные тяготы, которые не требовали для привлечения мозг, но отнимали много времени), когда гуляла в одиночестве (к чему мне подруги, которые треплются о прокладках и губной помаде, когда у меня есть Гастон, свежая и прекрасная без всякой косметики?), долгие часы без сна (едва ли не единственное время в моей жизни, когда бессонница воспринималась как благо)… Порой времени на моих вымышленных приятелей не хватало, и тогда я прогуливала уроки и шла куда-нибудь помечтать о приключениях Рауля.

Иногда я думала, что неплохо бы все это записать. Но тут же вставал вопрос: а зачем? У других есть Дюма, есть множество его подражателей, и вряд ли кого-то, кроме меня, заинтересует идеальный герой, которого я выдумала для себя. Трепетный, нежный, женоподобный, но бесстрашный, влюбленный в своего герцога и мальчикоподобную Гастон (а имечко-то — мужское!). Кому он нужен, кроме меня?

Ответ находился быстро: никому.

Потому ребятки продолжали занимать все мое свободное время, и только я знала об их существовании.

Когда я пару лет назад рассказала об этом маме, она была потрясена. Ей казалось, что мой отстраненный вид и не слишком активное присутствие в этом мире объясняются влюбленностью в настоящих людей, а не в героев, которых я же сама и выдумала.

От них почти не осталось следов. Но я не боялась забывать своих героев, а для других сохранять их не имело смысла. Потому материальные приметы, свидетельствующие о существовании Рауля и Гастон, почти незримы. Несколько коротких рассказиков, записанных на клочках бумаге, парочка стихотворений Гастон (конечно, она писала стихи! Весьма идиотские, следует признать), синопсис романа об их детях (стоит ли говорить, что дочурка Гастон и Рауля, Коринна, одевалась в мужские шмотки и, по примеру матери, выручала своего возлюбленного из любых передряг) и рисунок. Генеалогическое древо, подробное настолько, насколько позволили четыре листка из альбома, склеенные скотчем. И добрая память, конечно.

Но все эти артефакты — исключительно мои. Я не стану их показывать даже самым близким друзьям. И не потому, что не доверяю им.

Просто я уверена, что это никому не может быть интересным. Пожелтевшие листочки, изрисованные именами Гастон и Рауля, пошлейшие стихи… Они похожи на первое мое платьице, которое мама хранит уже почти тридцать лет. Малюсенькое голубое платье в тюльпанах, сшитое, когда мне не было еще и года. Оно вызывает слезы умиления у мамы и бабушки, смешит меня, но остальные — те, кому теоретически можно предъявить это сокровище, — либо пожмут плечами, либо почувствуют что-то, отличное от канонического, исключительно нашего варианта реакции. И нам с мамой это будет неприятно.

Записывать тексты я начала, когда мне показалось, что это будет кому-то полезно или интересно. Рауль — моя первая любовь, и он навеки со мной. А вот то, что появляется на бумаге, — это уже только для других. И хочется сделать этот выдуманный мир максимально интересным.

Да, я пишу о том, о чем хорошо знаю или представляю. О том, что пережила — в реальности ли или в собственных фантазиях. Мне хочется поделиться этим с окружающим миром.

И я взываю к благосклонности читающих мои бредни. Надеюсь, мой несостоявшийся роман будет интересен миру, и мне удастся совместить в одном тексте две несовместимые на первый взгляд темы — болезнь ребенка и влюбленность в не-под-хо-дя-щу-ю женщину.

Это и есть последнее — и главное! — препятствие для легкого рождения этого романа.

Сочетать несочетаемое трудно и порой больно.

А делать это органично и вовсе почти невозможно. Гораздо проще играть в романтический слэш.

Но я попытаюсь, раз уже написано столько страниц, то мне не остается ничего, кроме как продолжать.

Увы, длинные вступления давно уже вышли из моды (предвижу угрозы от редактора! Тем более это уже вторая серия предисловия!), и хотя мне хочется еще покрасоваться и пококетничать — ах, я умею философствовать, и иногда делаю это красиво! — пожалуй, начну рассказ о Мариам.