Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Саша уже училась в университете и работала в питерской газете «На дне». Спонсировала издание королева Великобритании, а бездомные продавали газеты в переходе к Гостиному Двору, в народе именуемому Трубой. Она была эффектной девушкой: высокая, тонкая, черноволосая, смуглая, с большими выразительными темными глазами и длинными ресницами, нежно-розовыми, четко очерченными губами. Сашин отец был наполовину финном, наполовину шведом, а мать наполовину иранкой, наполовину русской. Александра Сеон-Хелл, настоящая финская девушка, встряхивала своими длинными волосами так, что Санта-Клаус растаял бы. Она писала о рок-концертах и была пресс-атташе одного из известных тогда питерских коллективов Great Sorrow.

Мамаша ее терпеть не могла и считала, что Саша меня растлевает, что было, конечно же, довольно далеко от истины – хоть нам и было весело вместе, но пить и курить Саша мне не разрешала и даже ставила это условием нашей дружбы и дальнейшего общения. Вероятно, ревнуя меня к первой настоящей подруге, как-то вечером мама пришла к «Лайзе» с моим малолетним братом и начала требовать у охраны «свою несовершеннолетнюю дочь». На улицу вышел наш знакомый музыкант, Михаил Ямпольский, попросил ее не волноваться, уверил, что со мной все замечательно, но она не угомонилась и продолжала истерить.

К моему стыду, пришлось уходить. Молча брели мы мимо Петропавловской крепости через заснеженный Троицкий мост, обратно к скучному дому. Только братец насмехался надо мной вовсю. Я шагала как робот и мечтала, что однажды наконец наступит тот день, когда я буду жить одна, как Алекс, и никто, никто не сможет помешать мне веселиться, жить и работать в свое удовольствие. Как же я мечтала, чтобы мне поскорее стукнуло восемнадцать лет!

После этого инцидента мамаша заявила, что в следующий раз в клуб меня, как малолетку, обязательно должен сопровождать отец – я как раз собиралась взять интервью у неплохой рок-группы из Сан-Франциско. Радиоведущий Геннадий Бачинский подарил мне два билета на их концерт. Ребята накануне выступали в его ночном эфире на радио «Модерн», и бедному папе пришлось переться со мной в качестве секьюрити. Мы приехали на Ленинский проспект и зашли в Jam.

Перед сценой прыгало несколько подростков, «токсикоманов», по выражению отца. Он выдернул из сигарет фильтры, заткнул ими уши, дал фильтры заткнуть уши мне и отправился за пивом к бару. Я присела на деревянную лавку у стены. Звук был отвратительным. В гримерке в это время пили, и я чертовски завидовала веселому смеху, что доносился оттуда. Втайне я еще надеялась на то, что папа поделится со мной пивом, но, конечно, зря. Он уже не обращал на меня внимания, зато успел познакомиться с симпатичной женщиной у нехитрого бара и выяснить, что ее муж, фронтмен группы с диковатым названием «Живая рыба», прямо сейчас на сцене играет на разогреве у зарубежной команды, а их десятилетний сын учится с моим младшим братом в одном классе. Питер бывает чертовски тесен.

Парни из Сан-Франциско назывались FLUSH. В своем городе они были популярны и выступали на разогреве у таких легенд рока, как Alice in Chains и Metallica. Наконец они вышли на сцену. Народу было немного, хотя барабанщик Майк с голым торсом лупил палочками по тарелкам как одержимый, а у басиста Эрика кудри были выкрашены в фиолетовый цвет.

После концерта я напросилась в гримерку и на плохом английском взяла у них интервью, а второй удачей было то, что я впервые попробовала водку, причем сразу целый стакан. Правда, я думала, это вода, но даже не поморщилась от неожиданности. «Oh, Russia!» – вздохнул философски Эрик. Статью напечатали в молодежном глянцевом журнале «Твой», который тогда выпускала журналистка Оксана Куренбина, теперешняя владелица целого арт-холдинга «Рахманинов» и небольшой арт-деревни в Финляндии.

Вернулись мы с этого шоу с папашей немного поддатые. Мама сказала, что вместе нас больше никогда никуда не отпустит, но тем не менее в тот же месяц мы умудрились сходить на концерт «Чижа и Со» в БКЗ. Я так волновалась, что надела черную короткую расклешенную юбку шиворот-навыворот и заметила это только в трамвае. Все первое отделение папа пилил меня, что я сижу с ним рядом, а не прыгаю в «мясе» у сцены с ребятами.

В перерыве отец заметил в фойе знакомого мента и следачку. От радости неожиданной встречи после выступления Чигракова мы пошли в знаменитое кафе «Маяк», что на улице Маяковского, и они все там здорово накидались. Особенно хороша была следачка, которая рассказывала мне длинные телеги про своего любовника, подло уехавшего от нее в родной Израиль. Домой мы вернулись опять же под хмельком, и я звонила в дверь ногой, как мой любимчик Микки в фильме «Прирожденные убийцы». Отец с нами уже пару лет не жил, поэтому на вопли мамаши, что ему нельзя доверить ребенка, громко смеялся ей в лицо.

В следующий раз я сказала, что пошла на концерт Marksheider Kunst в клуб «Спартак», а сама поехала в «Лайзу», чтобы увидеть Алекс. Законспирировалась я так неспроста – мамаша могла припереться и вновь испортить праздник. Она обыграла меня – вызвонила и зачем-то послала в «Спартак» пахана, который увидел много расты и немного охренел.

Я опоздала домой на десять минут, и он сильно меня ударил – видимо, мать вынесла ему весь мозг за те три часа, что меня не было. Из носа на половицы закапала моя христианская кровушка, а папка развернулся и почапал к себе в новую квартирку с евроремонтом, на которую втайне от нас с мамой накопил, пока мучительно умирала бабушка.

В школе отношения с ребятами у меня совсем не складывались. Одноклассники завидовали моим первым публикациям в глянце и чмырили меня – за то, что у меня не было «Камелотов», за то, что я писала без ошибок и выигрывала олимпиады по литературе. Когда милая Дора Аароновна, пожилая преподавательница по русскому языку, прочла вслух в начале урока мое лирическое стихотворение, все ржали как полоумные. «Может, это о любви к матери или к Родине!» – удивленно пыталась защитить мое творение она, но было уже поздно.

Гнобили и мальчика из малообеспеченной семьи за фамилию Курицын, но его шлюхой было не назвать, поэтому распускали слухи, что проституткой работает его мать. Он рыдал и дрался, его избивали толпой, хохотали: «Курица! Кто твою мамашу вчера трахал?» Травли он не выдержал и перевелся в другую школу. Мне такое точно не светило, статус ученицы элитной гимназии мама никогда бы не дала мне променять на обычное общеобразовательное заведение.

Я своих родителей расстраивать не хотела и говорила, что у меня все в порядке, просто я ненавижу учиться. «Лентяйка! Значит, буду заниматься твоим братом, на него вся надежда! Что ты там за стишок про Летний сад написала? Отдай ему, не жидься, у него тоже скоро олимпиада!» – отвечала мама. Мне стихотворение было жалко, но вот уже мелкий, картавя, разучивал мои строчки: «Как решетку ветер обнимая, нежные слова ей говорил/Как Фонтанка ласково играла/И темнело небо надо мной/Буйство красок над Невой играло/И прощался лучик золотой…»

Папе было по барабану на нашу успеваемость, у него как раз только начиналась бурная личная жизнь. Дневник взрослым проверять было некогда, хотя подпись родителей требовалась на каждом развороте, и я научилась подделывать подпись отца, решив этот вопрос самостоятельно. Но это было в десять лет, а сейчас я была уже четырнадцатилетним человеком, поэтому решила никогда, никогда не плакать.

Алекс, любимая, была моим единственным утешением. После школы я ездила к ней в гости на Галерную улицу. От Марсова поля тогда частник – такого количества разных служб такси, от «Такси Игил» до Uber, еще не существовало в нашем Невограде – стоил тридцать рублей, или один доллар. Доллар стоила и кружка пива в неплохом баре, а Саша разбиралась в долларах, пиве, кабаках и во всем на свете. Она прекрасно знала английский, рассказывала смешные истории, проявляла ко мне немалый интерес, что мне, девятикласснице, льстило.

На концерте в Jam (и как я не заметила ее в тот раз в гримерке?) она познакомилась с другом группы FLUSH, который приезжал с музыкантами из Штатов, и собиралась выйти за него замуж. Алекс писала ему длинные письма своим изящным почерком – резкий наклон вправо, длинные петли букв, сильный нажим шариковой ручки или изящные линии гелевой. Уолтер звал ее в благословенную Калифорнию замуж и в любовных посланиях подробно рассказывал о своих житейских делах. Саша вслух прочла одну историю из его письма; она мне запомнилась пугающей простотой.