Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

«Я сидел дома и играл в свой Playstation, когда Эрик с кухни крикнул мне: “Хей, Уолт, иди сюда и посмотри на это!” Я поставил на контрольку и вышел к нему. Горел дом напротив. Люди бегали, таскали свои вещи, такие маленькие, смешные… Потом приехала пожарная машина и стала тушить огонь. Мы с Эриком здорово посмеялись, когда смотрели на это, как следует покурили травы… Потом я вернулся в комнату и стал играть дальше в приставку, как вдруг подумал: ведь горящий дом был совсем рядом, пламя могло бы перекинуться и на наш дом! Я стал размышлять – что я бы спас в первую очередь. Наверное, это были бы Playstation и гитара!»

Я не хотела, чтобы она уезжала в Америку, я любила Сашу и читала ей на память свои любимые строки Ахматовой.

Моя любимая звонко хохотала, и ее смех казался мне самой прекрасной музыкой на свете. По замерзшей темноводной Неве она ходила на занятия в университет, и это тоже казалось мне счастьем. Когда она шла в туалет, то расстегивала молнию на джинсах всегда до; когда была пьяна, добавляла «Пойду вытащу свой член». И это не звучало похабно, вот чудеса. Сашины волосы всегда были блестящими и приятно пахли; ее дыхание было фруктовым или стиморольным, она знала все о хорошей музыке, книгах и фильмах, желтые ботинки она купила в Голландии, у нее были любовники, она была несоизмеримо взрослее и круче меня.

Один раз после уроков я занималась химией с репетитором, басистом одной из питерских команд, за мелкий мамашин прайс. Только я стала отлично понимать весь материал, что не могла догнать в гимназии, как вдруг на его домашний номер позвонила Саша, позвала меня к телефону и сказала жалобно, что распорола себе вены, поэтому ей не выйти из дома. Попросила привезти бинты и сигарет. Перепуганный чел дал мне денег, таксист не ехал на машине – он почти летел.

Пока я бинтовала Саше руку, она смущенно улыбалась, а я плакала навзрыд. Ее ублюдок-любовник улетел в Ирландию, оставив Алекс только бутылку «Смирнофф» в холодильнике, как-то позабыв о еде и наличке. Было католическое Рождество, и она подарила мне смешного ирландского Тедди. Мы вернулись к басисту с водкой, выпили, Алекс выключила свет и стала меня целовать. Еврейская бабушка музыканта была в опасной близости; бедный парень даже не был намерен присоединиться, только шепотом просил «перестать». Мы так смеялись, что перестали и позвали его гулять-выпивать с нами в заснеженном Таврическом саду.

Наш первый раз – мы пьяные на машине одного из новых знакомых вдвоем возвращаемся к ней на Галерную, где играли в снежки с незнакомыми чуваками, Алекс врубает Pink Floyd, «я не должна этого делать, ведь ты еще совсем ребенок», смешные попытки потрахаться, сигарета после, «он убил бы меня, если б узнал, что я курю в постели!», белозубая улыбка. Ее любовник ждет в ресторане напротив, тщетно долбится в двери, как кстати, что мы выключили телефон и звонок…

«Беги домой, моя девочка, твоя безумная мамаша тебя прикончит!», поцелуи, несколько долларов на мотор. Я долго ловлю тачку у Зимнего дворца, таксист выскребает у меня последнюю мелочь, и на следующий день в обменнике на Литейном я совершаю первую валютную операцию в жизни… Баксы оказались коллекционными, и сорокалетний хахарь потом проел Алекс за них плешь, вот жадюга. Второй наш раз я не помню, да и был ли он вообще?

Первая наша глупая ссора произошла в клубе «Спартак» – я целовалась с рыжим гитаристом, Саша меня приревновала, обиделась и ушла курить траву в арку напротив. Во второй раз она обиделась из-за того, что мы с ее подругой-журналисткой вместе ушли с Галерной и долго бродили по зимнему Питеру. Она подумала, мы перемывали ей косточки, но нет – я отговаривала Сашину однокурсницу делать аборт. Хоть я и была мала, но девушка ко мне прислушалась. Как же я была счастлива, когда спустя полгода она позвонила мне на домашний телефон, поблагодарила и сказала, что ребенок появился на свет, а ее парень этому теперь даже рад!

Этими дорогими сердцу воспоминаниями я делюсь со своим новым приятелем в школе. А он рассказывает, как дал в рот секретарше, любовнице своего отца, на корпоративе и кололся на даче у братьев Самойловых из «Агаты Кристи». Щетинина он называл не «Михал Петрович», а «Пихал Метрович». Текос – не Текосом, а Тыкосом.

Да, тут случилось настоящее чудо – в школе появился парень из Питера! Он оказался басистом одной питерской группы, остроумным наглым плечистым парнем с ярко-синими глазами. Мы сразу же подружились. Ему было уже девятнадцать лет, и он был наркоманом. Отец отправил его к нам после операции – Кириллу выжгли лазером участок мозга, который отвечает за выработку эндорфинов, но и это не помогло. Ему предлагали на выбор Испанию либо Текос. Кирилл сказал, что он русский человек и должен жить на Русской земле, в родной стране.

Мне стало немного легче в школе: остановишься на несколько минут поговорить, притчей какой перемолвиться или стебануть режим, и уже день проходит по-другому. Чтобы нам совсем не запрещали общаться, Кирилл придумал, что сестра его тети – сестра моей тети по матери. В это сложно было врубиться – человек начинал просто зависать. Но то, что из Петербурга нас было двое, с одинаковыми приколами и словарным запасом, было немалым козырем.

Я в красках описала одной из главных сплетниц школы, как в Питере мы с Кириллом маленькими гуляли по Летнему саду, кормили уток на речке на Фонтанке и что он всегда меня защищал. На следующий день благодаря этой дивчине все знали о нашем мнимом родстве. Кирилл потом не раз смешно передразнивал ее походку – она сильно вертела жирным задом при ходьбе.

Я познакомила Кирилла с мамой. Он издевательски называл ее тетей; мамаша бранилась, что таких племянничков «до Москвы раком не переставишь».

Однажды мы втроем бродили по лесу, и я нашла чудесной красоты гриб. Кирилл сказал, что он еще и полезный и что у меня есть чутье и хороший вкус, потому что это тигровый мухомор. Я сделала вид, что выкинула его, а сама потихоньку заварила на ночь в чашке и выпила настой перед пробежкой, запив растворимым кофе. Обычно я тащилась где-то в хвосте строя, а тут просто летела, и лес мне подмигивал всеми листиками, махал веточками… Настроение у меня было на удивление волшебным, и, когда мы вернулись в корпус, я вырубилась мертвым сном и ни у кого не получилось меня разбудить. Так я впервые за несколько месяцев вволю выспалась.

…Мой Кирилл не был исключением из правил, эдаким «плохим парнем», ну разве что его отец был очень богат. Он работал в порту Петербурга, у него была другая, новая жена и огромная квартира на канале Грибоедова. Поэтому Щетинин закрывал глаза на выходки моего друга – финансирование школы частными лицами только поощрялось.

Как правило, у каждого из нас была своя не слишком веселая история, свой скелет в шкафу. Толком мы, лицеисты, друг про друга ничего не знали, и делиться наболевшим было дурным тоном, но с некоторыми ребятами я подружилась. То, что они мне рассказывали, было даже не возмутительно, а просто несправедливо.