Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

И вот я роюсь в привезенном целлофановом пакете с вещами и даже нахожу там кеды, но радоваться рано – они сорок второго размера! Мне как ласты!

Я уже лечила в центре цистит, которым ранее ни разу не страдала. По совету бывалых товарок прикладывала между ног полуторалитровую бутылку с горячей водой в перерывах между занятиями и работой. Помогало не очень, потом прошло само. Через пару лет я прочла, что делать так нельзя ни в коем случае и надо пить мочегонное и антибиотики, но такой роскоши у нас в центре не было.

«Какие были, такие и привезла, походишь пока так!» – огрызается мамаша.

Ну да, действительно, в босоножках и простудиться можно.

III часть

Чем хуже, тем лучше

Названому братцу Кириллу бабушка привозит много вкусного, и он накрывает после отбоя торжественный пластиковый зеленый стол на две персоны. Я прокрадываюсь в халате в столовую после отбоя. Кирилл смотрит, как я ем, и прихлебывает компот.

«Ты меня любишь?» – спрашивает он. Я киваю. Он молчит, улыбается и говорит издевательски: «А я тебя не люблю!»

И это после того, как он мне дал почитать книгу Пелевина «Чапаев и пустота»! После всех наших разговоров о Питере, той самой прогулки с мамашей, когда я нашла в осеннем лесу тигровый мухомор… Я мешаю спать другим девочкам своими рыданиями полночи и в эту же проклятую ночь решаю бежать из школы.

Утром Кирилл встречает меня в коридоре:

– Как спалось?

– Плохо, Кирилл!

– Да? А вот мне прекрасно! – Он зевает мне в лицо и проходит мимо.

Не понимаю за что?!

Вечером я пишу жалобное письмо бывшему бойфренду, звукорежиссеру Максу, в Питер. Отправляю его через надежного человека с почты города Геленджика, не с нашей, где письма проверяют. Макс присылает мне перевод и телеграмму, что ждет моего приезда. На следующий день я дожидаюсь момента, когда Щетинин выйдет из своего кабинета и направится обедать. Как обычно, его сразу окружают прихлебатели, но тут я делаю усилие и прорываюсь к нему:

– Михал Петрович, а можно я домой съезжу за зимними вещами?

– Можно… – рассеянно отвечает Щетинин.

Й-е-е-е-е-е-е-е-е-ес! Он забыл, как далеко отсюда мой настоящий дом…

Я отправляю мамаше письмо, в котором уверенно вру, что уезжаю со спецзаданием на Рыбстан (место, где парни ловят рыбу на продажу) и что не будет меня недели две, чтобы она не волновалась. Снимаю перевод (такая сумма оказывается на сельской почте только со второго раза), прошу девочку тут же купить мне в Геленджике билет на поезд в Питер. Когда она мне его вручает, я от радости сама не своя.

В день побега я встаю в четыре утра, тихонечко надеваю камуфляжную куртку, которую мне дал поносить Кирилл, свои огромные кеды и тихонечко выхожу из корпуса. Чуть светает, прохладно. На посту какой-то незнакомый мелкий парень, я ему киваю и уверенно прохожу мимо.

Свобода!

Машина, которую я поймала, едет в Геленджик. До поезда из Новоросса еще куча времени, можно погулять. Осенью город пустынен и прекрасен – ни толп жирных москвичек в парео, ни бухих отдыхающих из таких славных городов, как Ростов-папа или, скажем, Северодвинск. Покупаю банку кофе и килограмм сахару, и денег у меня почти не остается. От верхнего вокзала на автобусе я доезжаю до вокзала в Новороссийске и скромно сижу там в уголке – очень боюсь, что подойдут сотрудники милиции и поинтересуются, куда я собираюсь одна. Но ко мне докапывается разговорчивая бабушка, божий одуванчик, и сетует на жадность проводников. Ей нужно передать сыну в Петербург большие часы в коробке, и я соглашаюсь помочь. Старушка на радостях дарит мне бутылку самогона – маму угостишь, деточка. Она будет очень рада, говорю я.

Едва я показываю билет и сажусь в поезд, как засыпаю, не дождавшись ни любимых тоннелей под Анапой, ни пока принесут постельное белье. Проснувшись на следующий день в поезде в тревоге и счастье, качаю по привычке пресс и выхожу в тамбур покурить любимых «Мальборо голд».

Там обнаруживаю мальчика лет двенадцати, прекрасного, как ангел, со светлыми кудрями и огромными голубыми глазами. Он пытается стрельнуть у меня сигарету, я отвечаю ему, что рановато дымить. Завязывается разговор, в котором выясняется, что его мать – свидетельница Иеговы. И в самом деле, вокруг ее полки собралось уже полвагона женщин, и она что-то увлеченно вещает, размахивая разноцветными буклетами. Сын лезет к ней под полку за жареной курицей – мать не обращает на него ни малейшего внимания.

Мы садимся в другом конце вагона, и я достаю бутылку самогона. Пьем, болтаем, за окошком проносится моя Россия, «у моей России русые косички, у моей России длинные реснички, у моей России голубые очи, на меня, Россия, ты похожа очень». Появляются взрослые попутчики и прогоняют моего юного приятеля, а мне предлагают организовать застолье: с меня самогон, с них отличная закуска. В тамбуре один мужик предлагает мне потрахаться, спрашивает, почему нет, девственница ли я? Я говорю, что нет, просто не хочу, мы пьем дальше, на перроне показываем друг другу приемчики рукопашного боя. Чел дает мне визитку: «Будут проблемы в Питере или в Новороссе – звони». Московская прокуратура. Они оставляют у моей полки большой пакет яблок.

Похмельное утро наступает в Петербурге. На перроне меня встречает Макс. Мне странно его видеть. Раньше он казался мне намного симпатичнее. Наверное, после загорелых и крепких текосских парней длинные волосы кажутся мне чем-то нелепым.

– Привет. Купи мне пива и шаверму! – говорю я, обнимая его.

Макс оставляет немного денег и уезжает на работу на радио. Я шагаю в огромных кедах по родному городу. Сыро; я умиляюсь каждому рекламному баннеру и каждой луже. Идти мне некуда – если я покажусь дома, сосед сообщит об этом отцу и, скорее всего, меня отправят обратно. Поэтому я иду в гости к школьной подруге Соне.

Двери открывает ее мама: «А Соня в школе…» Я уже начала забывать, что в школе учатся не круглосуточно. Мне казалось, у детей сейчас осенние каникулы. Из комнаты выглядывает симпатичный сероглазый парень с полуобнаженным торсом – старший брат Сони, Станислав.

На уютной кухне мы пьем чай. Я рассказываю про школу и про новых знакомых. «А еще там есть парень из Питера, папа его отправил лечиться от наркозависимости и учиться заодно…» У меня сильно трясутся руки, Стас смотрит на это, скептически дергая бровью.

Я рассказываю только хорошее о центре, и вдруг всхлипывает мама Сони и Стаса: «Да у нас такая же беда… Героин! Кто вчера приходил, Стасик? Чего они хотят?»

Стас тоскливо смотрит в окно на мрачный двор-колодец. Начался дождь.

Из школы возвращается Соня, рассказывает, что скоро они с мамой уезжают жить в Норвегию. Что она занимается в театральной студии. Что в гимназии ничего не изменилось и все такие же тупые, хотя немного поумнели. Я слушаю. Прости, милая Соня, но мне немного скучно, да и в голове кавардак.

Мне кажется, я стала старше на целую жизнь.

Стас внезапно зовет прогуляться, он где-то намутил денег, и я радостно соглашаюсь. И вот мы совершаем рейд по кабакам и ресторанам Литейного проспекта. В третьем из них мы уже страстно целуемся. Иностранцы прикидывают вслух, сколько мне лет, пока мы танцуем, – fifteen или все же sixteen. Стас рассказывает мне свою историю. Официантка просит его убрать ноги со стола, но за сто баксов проявляет истинно американскую толерантность.

Мы уже неимоверно, прекрасно пьяны.

IV часть

Герой на героине, героиня на героине

В девяностые годы многим пришлось поменять профессию. Мама Софии и Станислава ради хорошего заработка превратилась в штукатура. А их отец вопреки скорбной экономической ситуации в стране – в героя-любовника.

Он нашел себе молодую нахальную фифу и не постеснялся привести ее в квартиру, где жила вся семья – мама, маленькая Соня и Стас, который был уже подростком. Хитрый папаша захватил комнату, врезал замок, перетащил туда все что получше из предметов общего быта, и они стали проживать там с юной любовницей вдвоем.