Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Ну уж нет, говорит Стас, я тебя люблю.

Тогда бросай, говорю я.

Нет, говорит он, думаешь, это так легко?

Тогда вмажь меня, говорю я. И сделай это ты, иначе завтра я найду кого-нибудь другого.

Темный подъезд где-то на Мойке. Стас снимает ремень и перетягивает мне руку. В первый раз я вижу, что ему не по себе.

Это большой грех, шепчет он.

Не тяни резину, что ты ссышь, Стасик, говорю я.

Качай кулак, говорит Стас. Давай, качай.

Мне куда страшнее, чем Стасу, но я не показываю виду. Мне никогда в жизни не было так страшно. Я сочиняю про себя глупый стишок с рифмами «один» и «героин», чтобы отвлечься. Я вижу наши темные тени на обшарпанной серой стене, и мне кажется, что, если мы умрем, тени съедят наши трупы. В вену входит игла, Стас делает контроль, в шприце я вижу свою кровь, которая смешивается с раствором; я знаю, что поздно, что назад нельзя, и обещаю себе быть сильнее. Я не знаю, как еще победить врага, о котором знаю только по рассказам; мне нужно понять, почему Стасу это нравится.

Мы выходим на улицу, и я начинаю блевать, а Стас – потешаться надо мной. Так сначала всегда, говорит он. Я рассказываю ему, как Кирилл меня не любит. Да срать мне на твоего Кирилла, расслабься, забей, забудь, посмотри, как вокруг красиво и как хорошо! Ничего такого я не чувствую, кроме постоянной тошноты. Меня рвет через каждые несколько шагов. Хорошо, что Питер – город подворотен.

Вместе теперь будем торчать, Стасик, и умрем в один день, замогильно говорю я, сжимая его ладонь. Стаса такая перспектива, судя по лицу, не особо вдохновляет, но он ничего мне не отвечает.

На цыпочках мы прокрадываемся к нему домой и засыпаем, а утром я решаю все же забрать из родной квартиры свои вещи, шарахаться в кедах-ластах по Питеру мне стремно даже под героином. У Макса мне на ботинки пока нет денег, у Стаса тоже, у меня их нет по определению.

Зато Стас рассказывает мне о своих женщинах, о наркотиках, о тюрьме. Это интересно и ново. У него, оказывается, есть любовница Вера, копия Памелы Андерсон, такие же большие сиськи, только брюнетка. Она страшно бесит Стаса тем, что не дает ему денег на герыч, зато отлично готовит курицу в пиве. Стас ее не любит, зато она его да.

Мне понравилось, что Стас ничего от меня не скрывает, это было честно. Я в свою очередь рассказала ему о Максе, но Стас почему-то сразу начал над ним стебаться. Мне даже показалось, он Макса сразу невзлюбил, хотя знакомы они не были.

После истории с сумасшедшей бабкой дома у Стаса были скандалы с папашей, и в гости ломиться было рисково. Когда не было денег, мы часами гуляли по холодному городу. Заходили погреться в круглосуточные бутики на Невском проспекте. В одном из них я даже примерила какое-то манто по настоянию Стаса и чувствовала себя обманщицей, а он хохотал. Он вообще был на редкость веселым парнем.

Так я узнала, как люди вырубали наркотики. Встречались на Невском у аптеки. Часами ходили друг за другом по городу, опасаясь ментовского палева, которого тогда почти не было. Пока найдешь денег, пока найдешь говна, пока замутишь, пока то, пока се, вот и день пролетел, и слава богу.

Я своими глазами видела, как молодая девочка опускается в парадной на колени перед барыгой и сосет за героин. Меня это шокировало, и я даже подумала, что мне показалось, – но реалистичный Стас меня разуверил.

Только тогда я поняла, в чем перец мамашиной любимой присказки, – обычно на любые мои просьбы она уклончиво отвечала: «Дай говна, дай ложку!» Я смеялась как умалишенная, когда врубилась в смысл этой поговорки. До этого я считала ее мудрое высказывание тупым деревенским приколом.

Непросто мне было решиться проникнуть по месту прописки и осуществить цель поездки – забрать зимний пуховик, купленный мне добрым папой каких-то полгода назад, в мае месяце, хотя всю зиму я промерзла в старой мамашиной куртке («Что, последняя в твоей жизни зима?»), моднейшие ботинки своего размера с большой молнией спереди, подарок подруги, бандану и прочее движимое имущество. Одной было идти стремно, и для осуществления этой авантюры я пригласила свою одноклассницу, красотку Ксюшу.

Мы стояли в подворотне напротив, молчали, с хмурого серого неба все капало и капало, я смотрела на свой дом и медлила.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы мы с Ксенией зашли сейчас домой – а мама стоит у плиты и жарит котлеты. Чтобы Щетинин со своим центром оказался просто страшным сном, моей фантазией. Чтобы она спросила: «Ну, девочки мои хорошие, и что вы так долго?» Я даже почувствовала на долю секунды этот замечательный запах на кухне. Но мама уже несколько лет не готовила ничего вкусного, лицо ее было всегда мрачным, и ничего вернуть назад было нельзя.

Мне кажется, в этот момент я и разлюбила свою мать.

Мы позвонили в дверь. Открыл пожилой сосед.

– Привет, Петрович, старый черт! – заорала я нарочито бодро, входя в прихожую. В разговоре с соседями я всегда копировала отцовскую непринужденную манеру общения.

– Ты это… а мать где? – соображал тугой Петрович.

– В Караганде! Привет оттуда тебе передает! – я лихорадочно искала, куда мамаша могла спрятать запасной ключик от комнаты. Вот он, в огромном шкафу из ДСП, сделанном руками заключенных на строгаче, на нижней полке, под стеклянной банкой с мукой. До сорока с лишним дожила, а грамотно ныкать важные вещи не научилась. Не удивительно, что нас однажды обнесли, но сегодня мамочке за это большое спасибо. Ксения, как и задумано, отвлекает Петровича вопросами, а я застываю на пороге комнаты, и на меня наваливается этот сырой запах, знакомый с младенчества, непередаваемый запах родного дома.

Люстра, которую мамаша всю мою жизнь ненавидит, освещает высокий потолок с лепниной, запыленное пианино «Кубань», почти новый зеленый диван, купленный после бабушкиной смерти, мой секретер… У меня не было своей комнаты, их у нас было всего две, но был личный секретер и старая синяя лампа без пластмассового белого ободка.

Я быстро научилась абстрагироваться от семейных скандалов и мысленно переноситься поближе к Шарлю Бодлеру и Франсуа Вийону. Вот мои книги – любимый La Russe, переводы Брюсова, акмеисты, Серебряный век, все мои учителя, ценные, любимые, я бы так хотела и сейчас провести рукой по этим корешкам, но не могу позволить себе забрать их в интернат. Старое разломанное кресло, на котором раньше спал отец, обеденный стол с подгибающейся ножкой, письменный стол моего брата. Убогий половик. Нелепые фотообои с каким-то швейцарским озером. Я позволяю себе лишь на несколько секунд расслабиться, выдыхаю и начинаю в темпе складывать вещи.

Пролистываю фотоальбомы, пусть в Текосе у меня тоже будет какая-то память о доме. Вот фотка Дмитрия Нагиева в темных очках и красном пиджаке. На обороте бойкий автограф черной ручкой: «Маня! Я т. л.!» (буду всем врать, что чуть не переспала с ним). Вот снимки моего первого интервью, веселые Геннадий Бачинский и Сергей Стиллавин. Фотки с рок-концертов, парни с гитарами. Вот и мои любящие родители глядят сквозь годы. Я забираю те мамины фотки, где она молодая и красивая, когда она еще работала в театре и лицо ее не было «искажено страданием». Фотографии отцая не беру, пусть лежат дома, пока он не поумнеет, не особо он меня жалует последнее время. Очень хотелось бы спокойно переночевать дома, но я не могу себе этого позволить, не то папка придет и душу из меня вытрясет.

Некстати бдительный сосед очнулся от транса и уже топает наверх к соседям звонить, сообщить папе радостную весть. Ксения неловко отираетсяв коридоре, а я быстро вытаскиваю шмотки, своии брата, из комнаты, надеваю пуховик, наконец-то – ботинки своего размера и чувствую настоящее счастье в эту секунду. «Валим!» – командую я.

Шмотки я перетаскиваю к Стасу. Вместе с Соней мы разбираем пакеты, все полупрозрачноеи короткое я без сожаления оставляю ей. В Текосе мне это не пригодится. Немаркие функциональные вещи я компактно пакую. Стас помогает мне донести все до метро, и я еду к Максу в приподнятом настроении – mission completed, мамаша заценит.