Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Мой любовник Макс довольно странный. Он помешан на ежах. Стеклянные, керамические, плюшевые, они обитают по всей его квартире. На плече у него татуировка – еж. Даже домашние тапочки у него – большие пушистые ежики. И всего две книги в доме, одна из них – сексуальный гороскоп. Про Водолеев там написано, что женщины этого знака любят наклеивать накладные ресницы и водить ими по члену партнера. Большей чуши в жизни не читала, разве что у Кузмина про монахов и мух.

После развода Макс почувствовал такое облегчение, что спал на семейной кровати и поперек, и по диагонали. Зарабатывал он довольно скромные деньги, а жил на краю света – в Отрадном. Добираться туда из центра было настоящим мучением.

Один раз мы со Стасом напились, меня достало бесцельно шататься по холодному городу, Макс был на работе, а потом снова собирался к маме, и я решилась привести Станислава в его квартиру. К чести нашей, мы не трахались на его кровати – для этого мы были слишком ушатаны. Мы выпили столько банок джин-тоника, сколько нормальным людям и не снилось, – несколько пакетов.

– А ничего твой любовничек живет! – Стас оглядывает жилище. – Может, музыкальный центр вынесем?

Я залезаю в шкаф Макса и достаю из-под стопки его футболок фотографии. На них крашеная блондинка лет сорока сосет его член яркими губами. Вот она же в черных стрингах с раздвинутыми ногами. Руки Макса на ее целлюлитной жопе и тому подобные снимки.

– Смотри! – я кидаю Стасу по одной эти фотографии. – Правда, она страшная?

– Да не, нормальная такая, вдуть можно… А твой Макс затейник! Убери эти фотки, не хочу смотреть… Думаешь, он к маме ночевать поехал?

Мы засыпаем в одежде, а утром нас ждет жутчайшее похмелье.

– Стасик, просыпайся!

– Я не могу поднять голову. Она раскалывается.

– Вставай, вдруг Макс придет?

– Если я его увижу, я ему башку разобью. Помолчи, Мэри, умоляю. Это все проклятые баночки. Никогда не буду больше пить эту дрянь. Никогда.

Кое-как мы выползаем на улицу. Хмуро.

– Извините, у вас не будет сигареты? – обращается Стас к парню. Тот протягивает пачку:

– А героин не нужен?

– Вот это сервис в Отрадном, сказка! – восхищенно говорит мне Стас. – Я бы сюда переехал! Прекрасное место!

У нас осталось последних пятьсот рублей, и вот мы шагаем за тощим парнем в какую-то парадную. По дороге Стас весело стебется, но на лестнице становится совершенно иным.

– «Дороги» покажи! – приказывает он парню. Тот послушно задирает рукав. На руке нет живого места. Мы отдаем деньги, забираем пакетик и возвращаемся к Максу. Стас «ставит» меня и «ставится» сам.

Дальше происходит что-то странное. Я не блюю. Я засыпаю. Мне все равно, что будет, даже если вернется Макс, наплевать. Я засыпаю сидя на табуретке, мне так хорошо, но Стас почему-то бьет меня по щекам и надевает на меня ботинки:

– Прости за это, милая Мэри, прости, нам пора!

– Отстань, ради бога, Стасик, я просто посплю, – бормочу я. – Я так устала. Едь без меня. Я тут посижу.

– Вот Макс-то обрадуется, когда тебя наконец увидит! Язык не проглоти, – зло говорит Стас.

Что он психует? Мне наконец хорошо, а он заставляет меня куда-то идти, зачем? Молния на ботинке ломается, и Стас закалывает мне его булавкой. Теперь я совсем как панк.

Мы едем рядом с водителем на переднем в маршрутке мимо Отрадного к «Рыбацкому». В метро Стас учит меня смотреть под ноги, а не по сторонам. Остатки «хмурого» у меня во рту, и, когда мы целуемся, передаем пакетик друг другу. Это так романтично, иронизирую я вслух.

Вот мы заходим в ресторацию на Кирочной выпить чаю, я делаю глоток, бегу в туалет и блюю прямо на огромные зеркала. Мне не стыдно, мне все равно. Стасу тоже.

Проходит две, а может, три недели, и, наконец, наступает день, когда вдруг Стас говорит мне, что хочет поехать со мной в школу и бросить наркотики. Я смотрю на него с сомнением.

– Зачем? – спрашиваю я. – Давай лучше торчать!

Почему-то Стас бесится и упорствует. Он сказал, что ему все равно, что думаю я, но он решил твердо. И что он «переломается насухую», без лекарств и посторонней помощи. Единственное, о чем он просит, – чтобы я была рядом с ним.

Всю первую ночь Стас читал вслух «Чайку по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха, иногда прерываясь на сигарету. Записную книжку с номерами барыг он картинно сжег в пепельнице. Даже глоток воды он сделать не мог, так его колбасило. Когда стало светать, он закрыл книгу и сказал, что меня любит. Видно было, что ему реально херово, – но все же он улыбался.

Спать Стас не мог, и я не спала тоже и рассказывала ему о школе, о том, как там круто, о море и юге, о брате и маме, а он все морщился и пытался шутить.

Макс купил мне обратный билет на юг. Мама Стаса купила ему билет на тот же поезд и в тот же вагон. Мне надо было вернуться за вещами в Отрадное, Стас остался болеть у себя.

Вечером у нас с Максом произошел серьезный разговор. Он просил меня остаться и не уезжать в школу, убеждал, что ничего хорошего там нет и что моя чокнутая мать меня погубит. За мамашу я обиделась – не ему судить, тоже мне, умник нашелся.

Макс говорил, что женится на мне, когда мне исполнится шестнадцать лет. И что на работу я могу ходить прямо рядом с домом – да хоть в детский садик воспитательницей. Это меня окончательно убедило в том, что мы по-разному видим мое будущее. Я заметила, что мечтала стать журналистом, а не нянечкой и для начала мне неплохо бы получить аттестат за девять классов. И пообещала непременно приехать к нему как-нибудь еще.

Утром Макс все же трахнул меня, и я не стала сопротивляться, хоть было противно. Он видел, что я его не хочу. Я понимала, что это все, чем я могу отблагодарить его за минимальную заботу, но все равно разревелась от бессилия и отвращения, когда он кончил. Макс очень удивился и спросил, почему я плачу. Я солгала, что не хочу уезжать из Питера, и его, к моему удивлению, этот ответ устроил! Может, он думал, что он замечательный любовник или что удовольствие должен испытывать только самец… но сомнительно, что у него была какая-то теория на этот счет. Он засунул член, вытащил, кончил, и рад стараться.

Это невероятно обидно, особенно когда тебе мало лет и трудно держать удар. Начинаешь ненавидеть и презирать себя, мужчин, секс. Это как покурить, харкнуть и пошагать дальше, швырнув хабарик под ноги. Как поссать, стряхнуть и забыть об этом незначительном ежедневном эпизоде жизни своего великого пениса. Проституткам уделяют больше внимания, потому что снять настоящую шлюху – это для среднего российского мужика целое событие или даже приключение, расходы опять же таки, что немаловажно. А малолетка всегда сама виновата – нечего было ноги раздвигать, сидела бы дома, уроки делала.

Девочкин дзен в том, что нужно заставить себя быть благодарной таким дуракам, потому что те, кто поумнее, причинят куда больше боли. Они – возможно – сделают тебе приятное до или скажут что-то нежное после. Ненавижу этот внимательный взгляд – ну все, можно уже вставать или продолжать делать вид, что я обессилен жаркой случкой с тобой, моя единственная, еще какое-то время? Ты жива еще, моя старушка?

Я знаю точно: любовь – это не так. И она существует. Спасибо, Максим, прощай!

Пока Макс вез меня на вокзал, я молчала. Мой Питер проносился мимо заснеженными улицами, красивыми мостами и яркими огнями, и я не знала, когда вернусь в следующий раз, но знала, что поступаю правильно.

– Макс, это Стас, Стас, это Макс, – не удержалась я у вагона.

Стас насмешливо кивнул и зашел внутрь.

– Кто это? – оторопел Макс.

– Мы просто едем вместе, – ответила я.

Максим тяжело молчал, а я торопливо договаривала до отправления поезда, что благодарна ему и буду скучать и что мы непременно еще увидимся, но мы оба знали, что не буду скучать и что больше мы не увидимся.

Пошел мокрый снег. Поезд тронулся. Станислав крепко меня обнял.