Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Мать сильно уставала, поэтому не обратила внимания, когда ее старший сын как-то пришел домой в новых левайсах, и не спросила, откуда деньги, когда у него появились модные мартенсы. Стас начал торговать наркотиками на дискотеках – начало девяностых, впрочем, было сплошной дискотекой. Рейв, клубы, девицы, таблетки…

Заработав денег, в восемнадцать лет Стас уехал в Москву и продолжил в том же духе, только банщил уже не колесами, а кокаином. Обзавелся золотой трубочкой, чтобы нюхать его понтово. «Первый» ему привозил огромный негр – в духе фильмов Тарантино.

В один прекрасный вечер Стас отправился в столичный ночной клуб и там увидел ЕЕ и пригласил на танец. Фея была загорелой, темноволосой, старше его на десять лет. Ее звали Дайаной, а по-русски Анной, то есть Нюрой. Она работала фотомоделью и только что вернулась со съемок из Таиланда, который для русских тогда был далекой загадочной азиатской страной, а не проходным двором, как сегодня, когда на Пхукете открывают русские детские сады.

За длинным столом с Дайаной сидело шестеро «быков», которые недобро поглядывали в их сторону и после романтического танца довольно долго били Стаса ногами. А она смотрела на это и заливисто смеялась.

Лежа на полу в крови, Станислав понял, что влюбился.

С тех пор Стас каждый вечер приходил в этот клуб и тщетно искал Дайану, и в один прекрасный вечер она все же пришла, и без «быков», и с тех пор они были вместе и счастливы.

У Дайаны было всего два минуса, рассказывал мне Стас.

Первый – это крайне вспыльчивый дурной нрав. Однажды она чуть не разбила любимому голову, швырнув в него увесистую стеклянную пепельницу (они спорили, в какой клуб отправиться). Стас вовремя увернулся, но запомнил этот случай.

Второй минус – она торчала на героине, что Стаса особенно огорчало. Он пытался бороться – беседы, клиники, психологи, наркологи, но все было тщетно. Невозможно жить с постоянно упоротой герычем девушкой – и он заторчал сам. К этому времени на кокаине Стас заработал на квартиру в центре Москвы, там они и поселились.

У Дайаны было необычное чувство юмора, например, она могла прийти домой в четыре утра из гей-клуба с двумя «пидарасами», как выражался Станислав, заманив их рассказами о том, что ее парень всегда мечтал переспать с мужчиной. Она падала без чувств и засыпала, Стас избивал геев и выкидывал их из квартиры.

Ни разу он не повысил на Дайану голос. Все равно она только смеялась в ответ на все его упреки. Он безумно ее любил.

Одним солнечным теплым утром упоротый Стас шагал по весенней Москве, а навстречу шли менты. Ему просто не повезло – попросили снять темные очки, обрадовались, положили в карман десять граммов героина, привезли в отдел…

Так Стас сел в тюрьму. Дайана ни разу не пришла к нему в Матросскую Тишину. Писем от нее тоже не было.

Зато с воли приходили нерадостные вести о любимой: мол, у него дома круглосуточная дискотека, там тусуются все на свете, мол, даже Илья Лагутенко бродит по квартире и трясет любимым пеналом с колесами Стаса… «Мумий тролль» тогда вовсю взрывал чарты, и, может, это были просто наркоманские фантазии, но Станислав кусал до крови губы. Пообещал адвокату квартиру, если «вытащит». Тот не облажался, и через год Стас снова шагал по весенней Москве.

Подруга обрадовалась ему, со слезами говорила, что была сильно испугана и занята, да и время пролетело как-то совсем незаметно, что тоже вполне понятно.

Пришлось переехать. Теперь влюбленные жили в квартире родителей Дайаны. Те привыкли к ее истерикам и относились к Стасу с уважением. Однажды утром она уехала на встречу с продюсером и не вернулась. Полгода ее искали и менты, и бандиты, и наркоманы, подняли на уши весь город, но не нашли – ни живой, ни мертвой. Просто была такая модель, Анна-Дайана, и пропала без вести.

Стас вернулся в родной Петербург и с горя снова сел на иглу, да так самозабвенно, что к моменту нашей волшебной встречи уже продавал любимые джинсы на Апраксином рынке, чтобы купить герондоса. Его комната, как у подростка – прокуренная, увешанная плакатами, символизировала отрицание. Я с первого взгляда влюбилась так, что о близости с Максом не могло быть и речи. Мы вернулись к нему домой, упали на кровать и трахались, пока не вырубились.

Утром нас разбудил стук в дверь: «Стасик! А ну открывай!»

Мы растерянно переглянулись, и в комнату вломилась бабушка Стаса, вот это номер, вот позор! Я натянула одеяло по самые уши, а она все вопила, какая я малолетняя шлюха и что Стасик, видимо, хочет опять в тюрьму. «Пошла вон!» – надрывался Стас в ответ.

«Позвольте одеться!» – твердо и, как тогда показалось, с некоторым достоинством произнесла я. Наверное, звучало это чертовски жалко.

Бабка поорала еще немного и в негодовании вышла за дверь. Мы быстро оделись и выбежали из квартиры. Стас проводил меня до метро и отправился за кайфом, а я поехала к Максу, которого, к счастью, почти никогда не было дома.

Неделю я занималась какой-то ерундой – бродила по родному городу, встречалась с какими-то одноклассницами, пару часов потратила на теософский спор со свидетелями Иеговы, что раздавали красочные буклеты в Катькином саду, старалась не думать о Стасе… Старалась о нем не думать.

Димедрольное пиво в советском кафе «Маяк», где, кажется, целую вечность назад мы заседали с отцом, меня сломало – я попросила позвонить и набрала домашний номер телефона, который до сих пор помню наизусть, и обрадовалась, что трубку взяла моя подружка Сонечка, а не их злобный похотливый папаша.

– Привет, а можешь дать Стаса?

Она позвала брата.

– Я в «Маяке», – сказала я и повесила трубку. Некогда объяснять. Толстенная сука за стойкой уже разорялась, что я долго занимаю телефон.

На улице лил дождь, зонта у меня не было. Ехать к Максу либо идти куда-то не было ни сил, ни желания. Чудовищное одиночество, когда знаешь, что никому на свете не нужен, и на улице так мокро, а у людей свой дом, и там им хорошо вместе.

Из окна шалмана я видела, как теплым манящим светом в полумраке наступающего вечера светят окна чужих квартир, и на сердце стало совсем тоскливо. Чтобы на меня не пялились пьяные мужики, я надела капюшон и опустила голову над пивной кружкой.

Наверное, прошло много времени, тысяча световых лет, но когда я подняла голову, то увидела на пороге кафе мокрого Стаса. Я уже совсем забыла, что звонила ему, и страшно обрадовалась.

Стас обнял меня, поднял в воздух и закружил, было заметно, что он тоже соскучился.

– Прекрасное место для свидания, Мэри! – говорил он весело и нежно. – Я обошел все, клянусь, все бары и рестораны на Маяковского, но не думал, что ты выберешь эту дыру! Ну и вкус у тебя! Я взял зонт, но забыл его открыть… Вот он, смотри! Пойдем отсюда скорее, пойдем в другое место, моя дорогая…

Через пару дней Сонечка позвала нас со Стасом на спектакль в Театр юношеского творчества, что в Аничковом дворце, – она играла принцессу. Старший брат ее предварительно хорошенько вмазался, купил букет цветов, и мы отправились в театр. В середине спектакля Стас залип – у него по лицу текли слюни. Я стала тихонько его трясти, и он пришел в себя, отер лицо носовым платком, смочив его в одеколоне, и широко улыбнулся, мол, все замечательно. Я незаметно посмотрела назад, где сидела мама Сони и Стаса. Она не отрываясь смотрела на сына, а не на сцену, где играла ее дочь. В эту секунду я решила, что Стаса нужно спасти любой ценой.

…Занавес, аплодисменты. Юные актеры выходят на поклон. Стас выбегает на сцену, падает на одно колено и дарит Соне букет. Все в восторге и недоумении – что это за красавец, взрослый поклонник? Та загадочно улыбается, молодец, держит интригу!

После спектакля мы бродим по промозглому городу и пьем ледяное пиво, от которого становится еще холоднее. Я говорю Стасу, что если он не бросит торчать, то придется и мне колоться вместе с ним.

– Да кто тебя «поставит»! – отвечает он скептически.

Мало ли уродов на белом свете, наверняка найдется какой-нибудь любитель малолеток, отвечаю я; ты и «поставишь»!