Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

«Что по мне видно? — подумала Ингеборг. — Что я Никтосен?»

Библиотекарь показал ей свободный стол и, к ее облегчению, утратил к ней всякий интерес.

«Может, по мне ничего и не видно, — пришла другая мысль. — Может, я могу сойти за студентку».

Первая же книга, которую она открыла, нанесла студентке в ней смертельный удар. Ингеборг уже хотела отложить ее, но потом поняла, что она, должно быть, написана на латыни.

Взяла вторую книгу, полистала. В третьей книге ей попалась иллюстрация под названием «Эстетическое древо человеческой расы».

Ингеборг бросает быстрый взгляд на читающих и пишущих вокруг: все мужчины, все старше и, по счастью, полностью погружены в свои занятия. В гардеробе было полно мужских шляп, тростей и пальто. Воздух в библиотеке теплый и сухой, неподвижный, пропитанный запахом табака и кожи.

Она листает книги, выискивая иллюстрации. На многих страницах рисунки челюстей и зубов; есть там и танцующие обезьяны, и даже одна черная печальная горилла. Ей попадается иллюстрация, озаглавленная Die Familiengruppe der Katarrhinen [5]. На ней — лица в профиль. Два нижних ряда — обезьяны, видимо, разных видов. Оволосение у них доходит до углов рта; нижняя челюсть массивная, выдается вперед гораздо дальше, чем нос или лоб, отчего обезьяньи лица похожи на лошадиные морды. Над ними расположены негроидные лица; здесь граница волос отступает назад плоский нос похож на кожную складку над толстыми губами. В верхнем ряду справа — изображение мужчины азиатской наружности. В профиль глаза напоминают острие стрелы, граница волос проходит за ухом, лоб скошен назад, словно криво поднявшийся хлеб. Слева — мужчина с вьющимися светлыми волосами и прямым лбом, переходящим в такой же прямой нос. У него узкие губы и маленький, но отчетливо выступающий подбородок. Он похож на статую из Музея Торвальдсена.

Ингеборг чувствует нарастающее беспокойство. Она изучает профили, и ей кажется, что они не похожи ни на кого из ее знакомых. Она нетерпеливо пролистывает оставшиеся книги. Она прекрасно помнит, что Эдвард сказал в Тиволи, так же как не может забыть слова одной из покупательниц. Так вот, Эдвард сказал, что китайцы — гермафродиты, а покупательница — что у китайских мужчин очень крупное достоинство, одни только яички размером с яблоки. Ингеборг ищет рисунок того, что находится между ног.

Такой иллюстрации она не находит.

Щеки горят, и она долго сидит, рассматривая рисунки черепов. Переводит взгляд от одного, с выдающейся вперед челюстью и скошенным назад лбом, к другому, где лоб и кончик подбородка на одной вертикальной линии. Разница — как между отвесным горным склоном и пологим холмом.

Она прикладывает ко лбу кончики пальцев. Что происходит внутри моей головы? Почему я такая, какая есть?

В книге кое-что и о горах написано. Там говорится, что многих, возможно, пугает мысль о том, что мы состоим в родстве с примитивными и жестокими животными, так же как человека приводит в трепет вид огромной горы, хотя она может быть сложена из мягкого песчаника или известняка со дна древних озер. Ингеборг ведет пальцем вдоль строк: «Наше благоговение перед человеком не станет меньше от осознания того, что человек в том, что касается его естества, — одно со зверями. Однако он единственный владеет фантастическим даром интеллекта и разумной речи. Во всех областях своего существования человек разумный постепенно собрал и обобщил опыт, который был бы практически утрачен с концом жизни отдельного индивида, не будь у него этого дара. И теперь он стоит, выпрямившись, на горной вершине, оставив далеко позади других созданий, пройдя путь развития от примитивной животной природы к разумному существованию, и повсюду сияет лучами вечного источника истины».

Слова из книги, слишком мудреные, ускользают от Ингеборг, как солнечные лучи. Она чувствует сосущее ощущение пустоты, будто стоит на краю высокой башни, наклоняясь над бездной. Она думает о нем и тут понимает, чего еще не было ни в одной из этих книг. Ее самой. Женщины. Там, на вершине горы, стоит мужчина. Женщина не участвует в эволюции. Она просто то, чего там нет. Как камень, не превратившийся в гору.

22

У театральной сцены, но не в Китайском городке, а в другой части Тиволи, несут стражу жабы и драконы, пьющие из водосточных труб. Сань на мгновение останавливается. Он с трудом читает: «С народом самая радость». Это написано над бордово-красным занавесом по-китайски, вернее, на чем-то вроде китайского, потому что иероглифы переданы в зеркальном отражении. Все сейчас в каком-то смысле перевернуто: охранник, принимавший привезенные товары, оставил ворота открытыми и теперь Сань в компании троих китайцев направляется в город.

Они пересекают площадь, на которой полным ходом идет строительство. Повсюду штабеля черепицы и кирпичей, с лесов свисает мешковина, чуть в стороне — сарайчики рабочих. Сань, замыкающий группку, оглядывается и видит хвостик из детей за ними.

«Это верно для всех нас, — миролюбиво думает он. — В конце концов любопытство всегда побеждает страх».

Он провожает взглядом рабочих, балансирующих с цинковыми ведрами на лесах, высоко над их головами. В Кантоне леса делают из бамбука, а рабочие босы. Тут — нет. К тому же у них никто не стал бы строить здание вот так, да еще из красных кирпичей.

Китайцы заглядывают в широкий ящик, полный темносерой каши строительного раствора. Еще один такой же ящик покачивается в воздухе на скрипящей платформе между вторым и третьим этажом. Когда красноватое облачко мелкой каменной пыли развеивается, несколько рабочих свешиваются с лесов, разглядывая Саня и остальных. Целая бригада рабочих внизу, на земле, выпрямляется. Некоторые снимают кепки и чешут затылки.

Сань все еще идет последним, когда они, сопровождаемые кричащими детьми, сворачивают на узкую улочку, куда косо падает солнечный свет. То и дело какой-нибудь мальчишка посмелее отрывается от стайки, подбегает к Саню, касается кончиками пальцев рукава его халата и тут же исчезает в хвосте.

— Может, нам стоило спрятать косички под одежду? — говорит Лянь.

Его глаза мечутся над выступающими смуглыми скулами, рот открыт. Сань успокаивающе кладет руку ему на плечо.

— Ты не то, что они видят, — говорит он. — И тебе не нужно это объяснять. Носи косичку на виду.

У Саня горячо щекочет под волосами на шее. Сердце бьется все сильнее, чем дальше они отходят от Тиволи.

Их внимание привлекают три дамы за стеклом, и все четверо останавливаются. Сань отступает на шаг назад и разбирает буквы, идущие слева направо на длинной вывеске, черные на желтом: Magasin du Nord. На манекенах в витрине длинные приталенные платья. Лента на поясе того же цвета, что и оторочка выреза под овальными головами. У манекенов румяные щеки, маленькие острые носы и вишневые рты. Ценники в виде конвертиков пришпилены булавками у талии. Ног не видно, руки двух витринных дам скрыты рукавами, тогда как у третьей выглядывают наружу пальцы, длинные и тонкие. Кончики пальцев на каждой руке соприкасаются, словно дама собирается приподнять платье, чтобы переступить через что-то. Глаза у всех странным образом целомудренно отведены в сторону и одновременно назойливы, пристальны.

— Давайте зайдем, — предлагает Чэнь Чжао, поэт и самый старший из них.

— Может, не надо? — отзывается Лянь.

— Мы должны поступать в согласии, — говорит Лэй Сюй, цирюльник; лицо у него плоское и дружелюбное.

— Хорошо, зайдем, — решает Сань.

Они вступают в «Магазин дю Нор» к большому восторгу детей, хоть те и не идут за ними — остаются на улице и плотно прижимают носы к витрине.

Сань запрокидывает голову. Высокий, как в храме, потолок поддерживают стройные каменные колонны. С потолка, украшенного блестящей стеклянной мозаикой, свисают длинные бежевые драпировки. На полу стоят стеклянные шкафы-витрины и пальмы; повсюду женщины и одежда. Четверо китайцев расхаживают по залу и щупают ткани, пока женщины шепчутся и хихикают на расстоянии.