Свои люди - Сохрина Анна

Столь яркое начало наложило, конечно, отпечаток на всю её биографию…

Но тогда их застукала охрана, Ирку с позором привели в посольство, где начался бурный, под стать их темпераментам, скандал. Отец пил валерьянку, а мать трясущимися руками пыталась налить ему из графина воду и всё проливала струйки на скатерть.

Решено было срочно увезти девочку в Москву, чтобы замять дело. А тут ещё этот слезший с пальмы и совсем потерявший чувство реальности местный царёк заслал в посольство сватов — взять бедную девочку пятнадцатой женой в местный гарем! Как отца тогда не хватил удар — одному Богу известно. История обросла немыслимыми слухами и подробностями, просочилась в министерство, после чего папочкина дипломатическая карьера стремительно пошла под откос.

В Москве Ирка быстро осмотрелась, поступила в Экономический институт и ринулась на покорение новых рубежей, благо молодость, внешность и огромное количество мужчин вокруг это позволяли. В 22 она зачем-то выскочила замуж за подающего надежды художника-грузина (нет, её определённо тянуло на восточных мужчин, совсем другое обхожденье плюс южный темперамент), родила по его настоянию двух детей-погодков, мальчика и девочку и… заскучала.

Затем история развивалась, как в хорошем водевиле. Грузин застал её в постели с одним джаз-музыкантом, не вовремя заглянув домой (а сказал, что ушёл в мастерскую). Разгневался, устроил страшный беспорядок в доме, поломал мебель, хотел поколотить и её, но она вовремя укрылась в ванной, и наконец ушёл, громко хлопнув входной дверью. Когда шум затих, Ирка осторожно выползла из ванны, огляделась по сторонам, подошла к большому зеркалу и расхохоталась… Она была ещё очень молода и ослепительно хороша собой. Всё только начиналось…

Оскорблённый муж отобрал сына, отправив его на воспитанье грузинским бабушкам, а её выдворил вон. Ирка не очень переживала. Началась перестройка, время было бурное, под стать её натуре, а кроме того, в Москве появилось много богатых иностранцев, представителей разных фирм…

Захомутать одного из них, высокого, ухоженного, пахнущего дорогой парфюмерией Зигфрида, представителя «Сименса», было делом техники. А уж в технике любви равных ей было мало. Она была отработана ею до таких высот, таких нюансов и мелочей, что техникой назвать сей акт было бы грубо. Скорей искусством, призванием, дарованием — главным делом жизни, можно сказать.

В общем, в «науке страсти нежной», как сказал когда-то великий поэт, ей был свойственен творческий подход.

А всё, что делается творчески, с выдумкой и фантазией, — как известно, рано или поздно приносит свои щедрые плоды…

Через три месяца немец совершенно обалдел от «загадочной русской души», в данном случае правильно было бы сказать — тела, и увёз Ирку в Мюнхен в трёхэтажный дом в престижном районе города. Дочку решено было взять с собой.

В Мюнхене Ирке понравилось. После бурной московской жизни требовалась передышка, пауза — и она её получила. Богатая, упорядоченная Германия по контрасту с Иркиным вулканическим темпераментом холодила душу и приводила в порядок мысли.

Да и время неумолимо катилось к тридцати… Надо было оглянуться и подумать, как жить дальше.

Три года (рекордный срок) она прожила с Зигфридом, почти не изменяя ему. Ну не считать же изменами стремительные и острые, как приправа, одно-двухразовые интрижки с тренером по фитнесу с фигурой Аполлона и симпатичным страховым агентом! Это не в счёт.

Они с Зигфридом много путешествовали, он брал её с собой в деловые поездки, и она без преувеличения повидала мир. Какое-то время ей даже было интересно. Зигфрид был нежен, предупредителен, неутомим в постели, но… довольно предсказуем. И скорей походил на бесперебойно функционирующую поршневую машину. И Ирке опять стало скучно…

А тут они поехали на вечеринку, куда мужа пригласил его коллега. Модный пятизвездочный отель на берегу озера — шампанское, фейерверки, она в переливающемся платье с обнажёнными плечами, и шикарный Отто, хозяин фирмы… В одной из вспышек фейерверка она поймала его взгляд и всё поняла.

Они ушли в лес за гостиницу, благо было тепло, стоял душный, напоенный ароматами цветения июнь, и трава мягким ковром стелилась под их спинами, и пьяно стрекотали цикады, и ветер качал деревья в такт их страсти, а звёздное небо накрывало одеялом жаркой, незабываемой ночи…

Побледневший, осунувшийся Зигфрид встретил её в холле гостиницы на рассвете, взглянул на них, всё понял, стремительно вскочил в свой серебристый «порше» и уехал.

Чемоданы с Иркиными вещами были доставлены в дом Отто через два дня без слёз, угроз и истерик. И Ирка была ему благодарна.

С Отто они переехали в Берлин, который пришёлся ей по душе. Масштаб города совпадал с привычным московским, а ей давно хотелось назад в большой город, музейный остров удивительно напоминал некоторые кусочки Петербурга, а главный проспект восточного Берлина точь-в-точь совпадал с Кутузовским, и вообще — это была столица, с её размахом, перспективами и возможностями.

Вот здесь мы с Иркой и познакомились. Она томилась в своём огромном уютно отделанном и красивом доме (здесь сказался её вкус и художественные способности) и время от времени писала под гитару свои песенки. Да, я забыла сказать, Ирка замечательно пела под гитару и довольно симпатично сочиняла тексты, и её низкий вибрирующий голос был одним из мощных инструментов многоликого арсенала обольщения. Всё-таки талантливый человек талантлив во всём!

Дела Отто в то время уже шли не очень хорошо, оттого он был очень занят, редко бывал дома и стал давать меньше денег на домашние расходы (а раньше был щедр!). А главное, стал заниматься с ней любовью непростительно мало — самое время было подумать о любовнике.

Мы пили кофе, Ирка много курила и рассуждала о мужчинах. В отличие от подруги, я никогда не относилась к противоположному полу так серьёзно.

— Мужчины — вообще тупиковая ветвь развития человечества, — прихлёбывая кофе, разглагольствовала я.

— Ну, не скажи! — горячо возражала она. — Да это же самое главное! Если мне ни с кем сейчас не хочется трахнуться — день считай прошел зря…

— Нимфоманка, — лениво укоряла я.

— Рыбина холодная, — отвечала Ирка, полируя и без того безукоризненные ногти.

Честно говоря, Иркины постельные подвиги вызывали у меня тайную зависть и внутреннее восхищение. Наверное, ко мне больше подходили слова снайперски точного Жванецкого: «Я уже давно ушёл из большого секса…» А в Ирке неиссякаемым фонтаном бил такой вулканический темперамент, такой вдохновенный напор, что только по уши деревянный мужчина мог устоять перед его извержением.

Последнее Иркино приключение выглядело так. У Отто в Мюнхене был личный адвокат, давний друг семьи. Импозантный, подвижный, с внимательными серыми глазами и красиво очерченным ртом, он давно волновал Иркино воображение. Но адвокат был удачно женат и профессионально осторожен и хоть и поглядывал на Ирку не без интереса, но рисковать выгодным клиентом и репутацией не решался. После переезда в Берлин многое поменялось, и Ирка, в один из дождливых ноябрьских дней затосковав всерьёз, по-настоящему, решила во что бы то ни стало развеяться, для чего съездить в Мюнхен как бы по делам, а заодно и навестить приятеля-адвоката. И повод нашёлся сразу — какая-то юридическая закавыка в паспорте. Да мало ли причин может придумать женщина, если в её крови возникло желание, а в очаровательной головке созрел гениальный план!

Адвокат звался Маркус.

— Можно, я вас буду Мариком называть? — лукаво осведомилась Ирка. — Как-то интереснее. На русский манер.

Адвокат не возражал. Его давно интересовали русские женщины. Перед отъездом Ирка позвонила ему и милым, но довольно официальным голоском, чтоб Отто ничего не заподозрил, сообщила милому Марику, что приезжает во вторник в Мюнхен и просит назначить ей аудиенцию на конец рабочего дня. По реакции на том конце трубки стало понятно, что ей, конечно же, рады и обещают принять, отодвинув другие важные встречи.