Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

Леденящий ветер пронзал улицу. Я просто стоял там. Продолжал стоять. Мне казалось, что кто-то обязательно должен прийти. Если появится хоть один из завсегдатаев, он сможет рассказать, что произошло. Хотя нет. Наверное, еще Юмэ придет. Скажет что-то вроде: «Простите за беспокойство» — и впустит меня внутрь.

Так или иначе, я должен ждать. Пока кто-нибудь не появится.

Когда меня окликнули, я стоял прислонившись спиной к стеклянной двери бара, с закрытыми глазами. Вернее, возможно, я слегка дремал. Передо мной стояли Исао-сан и Наташа. Они внимательно смотрели на мое лицо.

— Прости, сегодня мы не работаем, — виновато сказал Исао-сан.

— Да, я понимаю.

— Юмэ-тян устроила небольшой беспорядок, — прямо заявил он.

— Юмэ-тян? — переспросил я, и Наташа-сан закрыла глаза и кивнула.

— Но в новостях говорили, что это какая-то Мураи Эри…

— А, это настоящее имя Юмэ-тян.

— Да быть этого не может… — выдохнул я шумно.

— Ты знаешь, что случилось?

— Только в общих чертах, — ответил я уклончиво. Видимо, Исао-сан решил, что я не в курсе подробностей, и назвал имя пострадавшего:

— Мы только что вернулись из полиции после допроса. Юмэ-тян ранила Сасаки-сана. Говорят, его жизни уже ничего не угрожает.

Это было настоящее имя Гнезда.

— Но… почему?

Исао-сан скрестил руки на груди:

— Хм, почему же? Наверное, предстоит разобраться.

— А я знаю. Я как раз высказала свои соображения на допросе, — сказала Наташа-сан.

— Правда? — у меня аж дыхание перехватило.

Исао-сан посмотрел на Наташу.

— Наверное, у них были какие-то сложности в семейной жизни, — предположил он.

— Возможно, и это тоже, — слегка опустила голову Наташа-сан.

В моей голове внезапно возникла черная точка, которая мгновенно раздулась:

— Семейной жизни? С кем?

— Ты не знал? — Наташа посмотрела на меня исподлобья. — Юмэ-тян и Сасаки-сан жили вместе в Икэбукуро.

— Эй, тут, знаешь ли, свои глубокие причины, — положил руку на мое плечо Исао-сан. Я стоял, застыв словно столб. Похоже, потому что Исао в кои-то веки не пил, его пальцы не дрожали.

— Осмотр места происшествия и допросы закончены. Ладно, может быть, зайдем внутрь, выпьем понемногу. Надо подумать, что делать дальше.

Исао-сан вставил ключ в стеклянную дверь и открыл ее. Я повиновался и вошел в бар. Свет зажегся. Я впервые видел заведение с пустой кухней. На холодильнике по-прежнему висело кошачье семейное древо.

Глава 11

Тот день до сих пор откликается глухим шумом где-то на дне моей души, стоит лишь вспомнить о нем. Даже выражения мордочек котов на семейном древе показались мне в тот вечер какими-то иными, не такими, какими были прежде. Мне чудилось, что они смотрят на меня беспомощно, словно шепчут: «Что нам теперь делать? Мы попали в такую ужасную беду…»

— Юмэ-тян выросла в приюте, ты ведь знал об этом? — выпалил Исао-сан неожиданно, едва мы уселись за стойку. Его голос звучал не как откровение, а скорее как резкий выпад: в словах сквозила скрытая злость.

— Верно, — поддакнула Наташа-сан. Я тоже молча кивнул.

— Так ты знал? — Исао-сан, протягивая кружку с запотевшим «Хоппи», уставился мне прямо в глаза.

— Да, знал.

— И откуда же, позволь спросить?

— Она сама мне рассказала.

— Вот как?.. — Исао-сан склонил голову набок и сделал большой глоток напитка. — Видишь ли, в таких приютах обычно можно оставаться только до восемнадцати лет, — продолжил он, глядя в темную глубину кружки. — Юмэ-тян бросила школу еще до выпуска и одна отправилась в Токио. Нашла знакомую своей покойной бабушки, у нее осталась жить. Сначала устроилась в кондитерскую оптовку в Уэно, а по вечерам еще подрабатывала в караоке-баре. Хотя сама была еще несовершеннолетней. Там она и встретила Сасаки-сана.

Золотой зуб Гнезда вспыхнул перед глазами, будто откликаясь на эти слова.

— Для него она была почти ребенком, — продолжал Исао-сан. — Но, думаю, он проникся к ней… слишком уж сильно. Знал, как тяжело ей приходится, тянулся поддержать. А она полагалась на него, хотя и тогда успела вляпаться в беду.

— Об этом я слышала от нее сама, — подняла глаза Наташа-сан.

«А вот я не слышал», — отчетливо прозвучало у меня внутри. Они оба на мгновение понизили голос.

— Виноват был другой, — сказал Исао-сан. — Но именно в том караоке-баре, где она убиралась по ночам, хозяин напал на нее.

— Схватил сзади, — добавила Наташа-сан, — а потом стал лапать. Она вырвалась, схватила то ли вилку, то ли нож — что попалось — и вонзила ему в шею.

Услышав это, я ощутил, как по коже пробежал холодок.

— Крови было море, — продолжал Исао-сан. — Она решила, что он умирает, сама вызвала скорую и полицию. Мужик выжил. Но потом заявил, будто все это было добровольно. В итоге его все же осудили, но и Юмэ-тян арестовали за нанесение телесных повреждений.

— Что за бред?! — невольно вырвалось у меня. — Это же чистая самооборона! — добавил я, почти крича, но Исао-сан лишь мрачно хмыкнул:

— Я-то согласен, но факт остается фактом: нож — это нож.

Я сжал зубы.

— Подробностей я не знаю, — сказал он тише. — Но дело Юмэ-тян ушло в прокуратуру. Ей дали испытательный срок. Все то время Сасаки-сан был рядом с ней, каждый день. Поддерживал, оберегал. Благодаря ему она и оказалась здесь, в баре. Три года назад, когда ей было девятнадцать. Из-за всего этого, наверное, она сначала вообще не доверяла людям.

Незнакомая Юмэ-тян проступала все отчетливее в словах Исао-сана. Я словно видел ее: отпечатки чужих пальцев на коже, хриплый сдавленный крик в тесной комнате караоке. Я зажмурился, будто желал отогнать эти образы.

— У нее ведь не было семьи, — тихо сказала Наташа-сан. — Вот она и смотрела на Сасаки-сана как на отца.

Исао-сан ничего не ответил. Он молча допил «Хоппи» до дна и с грохотом поставил кружку на стойку. Мужчина замолк, его голос оборвался, словно что-то внутри него сломалось. Я молча уставился на кошачье генеалогическое древо. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку… Черты их мордочек расплывались, и я ничего не мог с собой поделать. Казалось, они смотрят на меня, прося помощи: «Что же теперь будет? Как нам быть?»

Но я понимал, что нельзя утонуть в этом горе. Понимал, что Юмэ-тян нужно вернуть. Эта мысль горела внутри подобно яркому огню.

Я впервые узнал, что свидания с заключенными какое-то время были невозможны. И даже потом, поскольку я не был ни родственником, ни ее коллегой, а лишь случайным клиентом бара, разрешения пришлось ждать очень долго. Только когда у нее появился адвокат — друг Исао-сана — и Юмэ-тян перевели в дом предварительного заключения, я смог ее увидеть.

Толстая акриловая перегородка разделяла нас. Я никогда не был в таких местах, и чувства переполняли меня до предела. Следуя за надзирателем, я несколько раз был на грани того, чтобы разрыдаться. Юмэ-тян вышла в черном спортивном костюме. Она не встретила меня взглядом, все время смотрела в сторону. Я подумал, что, может, дело в присутствии надзирателя. Но она не реагировала ни на одно мое слово.

И тогда я вспомнил, как она смотрела на меня при нашей первой встрече. Вспомнил тот день, когда я случайно распахнул дверь странного бара. «Бесстрастная, никогда не улыбается», — подумал я тогда. Сейчас передо мной сидела именно та Юмэ.

Поскольку надзиратель внимательно следил и что-то помечал, я не сказал ни слова о кошках, не вспомнил ни о рисунке кошачьего древа, ни о нашей книге стихов. Я произнес только:

— Когда… все закончится, пойдем есть турецкую еду, хорошо?

Юмэ не кивнула. Только левый глаз ее слегка дрогнул. Затем она повернулась к надзирателю:

— Извините. Этот человек не настолько мне близок… такие разговоры смущают меня.

— А? — надзиратель растерянно посмотрел в мою сторону. — Что делать будем?