Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

— Юмэ-тян… — выдохнул я и коснулся пальцем акрила.

Только тогда она впервые посмотрела на меня. Ее голос прозвучал четко и был похож на удар ножа:

— Это доставляет мне неудобство. Не могли бы вы вообще больше не приходить?

Левый глаз ее все так же был направлен на меня, но взгляд оставался холодным. Совершенно пустым.

Я сглотнул, несколько раз кивнул и поднялся со стула:

— Прошу прощения за беспокойство.

Юмэ тоже встала и, словно подталкиваемая надзирателем, ушла по коридору.

Обратную дорогу я почти не помнил. Я не поехал ни в Синдзюку, ни в Такаданобаба. Сидел в какой-то случайной забегаловке, пил до беспамятства. А потом уснул на скамейке в незнакомом парке, глядя на неподвижные звезды.

Что же происходило в душе Юмэ-тян? Тогда я не мог этого понять. Казалось, те мгновения, когда мы смотрели друг на друга среди руин, засосала зыбучая пустыня. Они исчезли, будто их и не было никогда. Но рушился не только Синдзюку. Мы с ней, верившие друг в друга, словно в единственное прочное в мире, тоже рассыпались в песок, уносимый течением. От этой мысли я не мог избавиться, как ни старался.

После того разговора я трижды писал Юмэ в следственный изолятор. Знал, что каждое письмо проверяют, и потому не упоминал ни слова о кошках. Мне казалось, что даже самый безобидный намек на них может быть истолкован против нее, ведь именно кормление кошек в руинах могло стать одним из пунктов обвинения.

Но писать, вычеркнув из письма кошек, оказалось невыносимо, ведь именно благодаря им мы встретились, говорили ночами, собирали стихи для будущего сборника. Без кошек не оставалось и тем для разговора. Я писал о пустяках: о работе, о завсегдатаях, о мелких хлопотах повседневности. Писал с одной-единственной целью: чтобы она знала, что я жду ее, несмотря ни на что.

Ответа, однако, не было. Я даже не знал, дошли ли до нее мои письма. Работа тем временем начала захватывать все больше пространства моей жизни.

Новости сутками передавали сводки о японских военных и гражданских полицейских, отправленных в Камбоджу. Моей задачей были репортажи об их семьях, оставшихся в Японии. Конечно, я молился, чтобы с ними ничего не случилось, но, если бы вдруг произошло нападение, если бы случилась перестрелка, это могло бы стать первым боевым столкновением, выходящим за рамки конституции. Было ясно: Япония стоит на пороге нового времени.

Однажды сотрудник новостного отдела радио «Вакаба» сказал:

— Если появится возможность, поедешь в Камбоджу.

В отличие от телевизионных корпораций, радиостанции не имели зарубежных филиалов. В качестве специальных корреспондентов выбирали кого-то из своих, кто соглашался поехать. Но в «Вакабе» людей всегда не хватало, и на этот раз выбор пал на меня.

Решение еще не было окончательным, но, беря интервью у семей миротворцев, я уже начал готовиться к поездке. Нашел старые учебники, по которым занимался в университете, снова принялся за английский, вызубрил несколько фраз на кхмерском. Хотел быть готовым, хотя не понимал, к чему именно следовало готовиться.

Суд над Юмэ начался в самый разгар этой суматохи. Я даже не знал, что слушания идут. Когда мою командировку в Камбоджу утвердили, я, будто стараясь убежать от страха перед минами и джунглями, зашел в «Каринку». Там Исао-сан и Наташа сказали, что были на суде в качестве свидетелей. Так я узнал, что все уже началось — без меня. Меня будто окатили ледяной водой: выходит, я и вправду всегда был здесь чужаком. Но я, конечно, не произнес ни слова. Я просто сидел и ждал, не задавая ни одного вопроса, — ждал, пока не подошло время последнего поезда и большинство посетителей не разошлись. За стойкой сидели Гэта-рок и Тамаго-сенсей, но мы не обменялись ни словом. Особенно когда разговор затрагивал Юмэ. Я молчал, уставившись на рисунок кошачьего древа на холодильнике. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку — их мордочки казались живыми и очень далекими одновременно.

Когда Наташа ушла на ночную смену, а в баре остались лишь я, Исао-сан и какой-то пьяница, он тихо наклонился ко мне:

— Условного добиться не удалось, — прошептал он, подбирая слова, будто выкладывал их одно за одним из тяжелого мешка. — Судья сказал, что есть основания для снисхождения, но, учитывая прошлое… три года. Тюрьма. Хотя в зале заседания ей все сочувствовали… Мой друг, адвокат, думает, что, может быть, выпустят года через полтора…

— Полтора года… — я выдохнул, слова повисли в воздухе. — Все это время Юмэ-тян…

— Юмэ-тян все рассказала, — продолжил он. — Все, что было. Как родители ее бросили, как она потеряла младшего брата, как, живя в приюте, начала верить кошкам больше, чем людям. Как ухаживала за кошками в одной из комнат старого отеля напротив. Сказала, что они были ее семьей. И что весь корм она покупала сама, складывала там, в руинах.

— Все… сама?

— Угу, — кивнул Исао-сан. — Так и сказала: все делала одна.

Я хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Я лишь молча допил «Хоппи», который Исао-сан налил щедрее обычного. Черты кошачьих мордочек снова расплылись — и я уже не пытался удержать их в фокусе. В ту ночь у окна никто не появился. Исао-сан, вытирая кружку, тихо произнес:

— Раз отеля больше нет… и Юмэ-тян нет… наверное, и кошки сюда больше не придут.

А потом я уехал в Камбоджу.

Командировка длилась около месяца.

Там, на земле, где двадцать лет люди убивали друг друга, теперь стояли войска со всего мира — разоружали тех, кто еще недавно сражался насмерть. Я снимал репортажи о беженцах, возвращавшихся из лагерей у тайской границы. Видел людей без ног, подорвавшихся на минах, детей без рук — тех, кто однажды потянулся к яркой игрушке, оказавшейся ловушкой. Мы делили одну пищу в лагерях ООН, спали под одним небом.

Иногда, глядя на закат над заминированными полями, я думал о своем будущем. Разве все это просто материал для репортажа? Может, стоит рассказать обо всем в книге, пускай своими словами, но чтобы это услышал хоть кто-нибудь? Наверное, в этом и был тот путь, о котором когда-то говорила Юмэ среди руин: работа, которая достигает души отдельного человека.

В день возвращения из Камбоджи, не заезжая домой, я направился в Синдзюку. Шел без цели, пока ноги сами не привели меня в знакомый бар. На кухне был только Исао-сан. Мы немного поговорили о Камбодже, о минах, о войне. Потом я спросил:

— Котики появляются?

Он покачал головой.

— Очень редко, — пробормотал он и кивнул на окно. — Мамэтаро, Поп… Остальных не видно. Хотя их раньше было так много…

Мы оба повернулись к рисунку на холодильнике. Некоторое время просто смотрели на нарисованных кошек, на пустое пространство между ними.

— Адвокат говорит, — произнес наконец Исао-сан, наливая мне крепкий «Хоппи», — после свиданий он понял одно: Юмэ-тян не хочет нас видеть. Да что там — не хочет. Никогда не хочет…

Я опустил взгляд на янтарную жидкость в своей кружке.

— Почему, как думаешь? — спросил я тихо.

— А кто ж ее знает, — тяжело вздохнул Исао-сан. — Может, что-то внутри у нее надломилось. Потеряла то, во что из последних сил верила. Наверное, и правда решила, что кошки лучше людей.

Выходит, отвергла и меня тоже?

Именно это я хотел сказать, но язык не повернулся.

Я все еще цеплялся за мысль, что, может, все не так, как кажется. Может, где-то глубоко в душе у Юмэ по-прежнему живет то, что связывало нас. Но теперь ничто больше не указывало на это, и надежда меркла. Я продолжал писать письма в тюрьму: ни одно не вернулось, но и ответа не было. Просил о свидании — отказ. «Она сама против», — повторяли сухо чиновники.

Рисунок кошачьего древа все еще висел на холодильнике в баре. Мамэтаро, Муку, Коко…

Сначала посетители иногда спрашивали о Юмэ. Потом стали задавать вопросы реже и реже. А со временем и Исао-сан перестал упоминать ее.

И вот как-то ночью, почти через три года после того, как все случилось, Исао-сан, сидя за стойкой с кружкой «Хоппи», сказал мне будто между прочим: