Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

Стихотворения не просто форма самовыражения. Это целый мост, который соединяет тебя с кем-то другим. Если слова, рожденные в одиночестве, нашли отклик, значит, ты не зря жил. И не зря писал. И пусть это был всего лишь крошечный шаг, но осознание, что я все-таки сделал его, стало тихим источником тепла в моей жизни.

На неожиданные гонорары, добавив немного собственных сбережений, я отправился в путешествие по Вьетнаму вместе с сыном. Мы шли по улицам Ханоя, где пахло лаймом и рыбой, слушали, как монахи бьют в храмах в деревянные колотушки, ели рис, приготовленный на углях. Я думал о том, как странно устроено все это: слова, однажды записанные пером, ведут тебя дальше, в мир, где ты никогда бы не оказался без них.

Да, происходящее непредсказуемо.

Теперь рисунок кошачьего семейства снова висит на холодильнике. Но это уже не тот лист, который когда-то снял Исао-сан. Это новый, свежий, с мягкими, чуть дрожащими линиями.

Его нарисовала Юмэ-тян.

Это случилось прошлой осенью, когда листья на вишнях у святилища Ханадзоно начинали желтеть и осыпаться. Токио тихо перестраивал себя под зиму, и в воздухе уже стоял запах дыма и сожженной листвы. Было около десяти вечера. В баре, как обычно, стоял легкий гул: звон посуды, приглушенные голоса, шипение гриля. Заказы сыпались без передышки, и, хотя по расписанию уже должен был заступить Хирото, я понимал, что одному ему не справиться, и потому остался.

Мы с Хирото стояли у гриля, сервируя готовые жареные перцы, как вдруг я заметил за стеклянной дверью женский силуэт. Он застыл всего на мгновение, словно тень из прошлого. Стоило мне моргнуть — он растворился, словно никого и не было.

И вдруг меня осенило: не этот ли силуэт я видел в последние дни? Тень, что мелькала за стеклом, словно пытаясь что-то сказать, и тут же исчезала, как утренний пар над водой? Из моих пальцев выскользнула стружка, которой я украшал перец. Музыка из бара, звон посуды, гул голосов — все ушло куда-то вдаль, словно кто-то резко убавил громкость мира.

Я сказал Хирото доделать заказы, пробормотал «извините» (не столько из вежливости, сколько пробиваясь через спины посетителей, чтобы выбраться наружу). На улице стоял вечерний воздух, чуть влажный после дождя. Она была еще недалеко. Бежевая куртка, простые джинсы, легкая походка. Она шла вдоль Золотой улицы в сторону проспекта Ясукуни, а я, не снимая фартука, бросился следом.

Интуиция, острая, как вспышка молнии, подсказала мне: это она. И все же, как всегда бывает перед встречей с прошлым, внутри зашевелились сомнения: а вдруг нет? Вдруг это все только игра памяти? Я догнал ее почти вплотную. Она шла чуть медленнее потока, будто не слышала шагов позади. Я произнес тихо, но отчетливо:

— Простите… Я Ямадзаки.

Имя, ее имя я не решился произнести. Казалось, что стоит сказать его — все исчезнет, растворится, как сон на рассвете. Но женщина впереди остановилась.

— Эм… Я Яма-тян, — добавил я, впервые в жизни назвав себя так, по-домашнему.

Она медленно подняла руку ко лбу, словно отгоняя наваждение, и обернулась. Короткое каре, почти полностью седое, чистое, не тронутое краской. Раскосый левый глаз на миг поймал мое отражение, но она сразу глянула в сторону, теряя взгляд между нами. Потом снова посмотрела на меня и, как перед молитвой, сложила ладони у лица.

Я стоял, не в силах выдохнуть. Сжал фартук, будто это могло удержать то, что поднималось изнутри, слишком сильное, слишком живое.

— Юмэ-тян…

Она слегка склонила голову. Серебро волос качнулось в свете фонаря. И тихо, будто говорила издалека, сказала:

— Прости меня.

Я не знал, что должен был ответить. Стоял посреди улицы, словно время остановилось, пока нас не вернул в реальность резкий гудок машины.

— Я рад, что у тебя все хорошо.

— И я рада, что у тебя тоже все хорошо, Яма-тян.

Мы смотрели друг на друга впервые за четверть века. Я хотел сказать многое, слишком многое, но все было так же, как тогда, в ту ночь перед Рождеством. Как в нашу первую встречу среди безумного шума Синдзюку — я вновь потерял дар речи. Слова разбегались, губы не слушались. И кажется, Юмэ чувствовала то же самое.

— Прости меня, — повторила она и опустила взгляд.

— Зайди в бар, — выдавил я, не найдя ничего лучше. Это было единственное, что я смог произнести. Но Юмэ покачала головой:

— Нет, я не могу.

Мы помолчали. Я кивнул.

— Понимаю… Может, тогда просто пойдем? — спросил я.

Она взглянула в сторону Золотой улицы, где теперь толпились туристы, и тихо произнесла:

— Как все изменилось…

И мы побрели дальше. Вышли на проспект Ясукуни и двинулись вдвоем, скользя меж людского потока Кабуки-тё. Слова возвращались медленно, словно боялись потревожить эту хрупкую тишину, что осталась между нами.

Лишь когда впереди, среди мириад огней, вспыхнула вывеска турецкой закусочной, мы заговорили снова.

— Она все еще работает, — сказала Юмэ с легкой улыбкой, словно встретила старого друга.

— Нелегко держать заведение, — отозвался я, вспоминая вкус дыма от гриля и жар жареного перца. — С тех пор как я сам взялся за жарку, понял это по-настоящему.

— И «Каринка» тоже… — Она кивнула. — Молодцы, что держатся.

И добавила чуть тише:

— Хотя я тогда натворила немало…

Я не ответил. Просто рассказал, что теперь бар держит Хирото, сын Исао-сана, и что мы вдвоем стоим у гриля, как когда-то стояли он и она.

— А Исао-сан… как он? — спросила Юмэ, поднимая на меня глаза.

Я посмотрел на нее. Передо мной была женщина, перешагнувшая пятидесятилетие. В уголках глаз залегли морщинки, на висках проступили легкие пятна солнца, но тепло в ее взгляде оставалось на месте, знакомое, как запах жареного перца в полночь.

— Его больше нет, — сказал я. — Уже пятнадцать лет как.

— Так давно…

— Поджелудочная. Когда попал в больницу, было поздно.

Юмэ промолчала, только кивнула. Потом я добавил чуть тише:

— И Ра-сана тоже нет. Говорили, болезнь… но подробностей я не знаю.

— Вот как… — тихо прошептала Юмэ.

Мы шли молча. Лишь шаги и дыхание рядом. Потом она едва слышно, почти теряясь в шуме улицы, сказала:

— Я всем доставляла только хлопоты.

Я сделал вид, что не расслышал.

— Просто время ушло, — произнес я. — Кто-то остался, а кто-то ушел.

— Это верно, — кивнула Юмэ. — А как, например, Наташа?

— А, Наташа иногда заходит. Вышла замуж за Тамаго-сенсея.

— Правда?

Лицо Юмэ смягчилось. Улыбка, мимолетная, словно отблеск света на воде, вспыхнула и погасла. Я подумал, что, наверное, сейчас и было то самое время, когда нужно говорить о таких вещах.

— Наташа, кажется, до сих пор играет роль королевы, — сказал я. — А Тамаго-сенсей вышел на пенсию и живет в свое удовольствие.

— У них характеры хорошо сошлись…

— Они до сих пор приходят в бар держась за руки.

Юмэ кивала, слушая. И я продолжил, рассказывая про старых завсегдатаев бара.

Про Гэта-рока, которому скоро шестьдесят, а он все еще качает седой шевелюрой на сцене и пьет «Хоппи», читая книги вроде «Средиземноморская диета для долголетия». Про Хаганэ-сана, который больше не встает, чтобы показать бицепсы, но все равно не теряет привычки хитрить и подшучивать над другими. Про усы-Фудзи, переехавшего в горы Яманаси, откуда он шлет открытки, полные пафоса и вина: «Пью красное вино, глядя на настоящую Фудзи». Про Режиссера, который, даже перешагнув семидесятилетний рубеж, все еще громогласно спорит с молодежью, крича: «Вы даже в щели истории не протиснетесь!» И про Гатцу-сана, который несколько лет назад прозрел, принял буддизм и теперь вечно толкует о «Сутре сердца».

Юмэ шла рядом, улыбаясь и кивая, но чаще смотрела вниз, словно боялась встретиться взглядом с прошлым. Лишь когда я упомянул господина Граната, она вдруг подняла глаза — в них мелькнуло живое любопытство.

— Он, наверное, уже… ушел?

— Как бы не так! — засмеялся я. — Жив-здоров! И по-прежнему во всей своей красе.