Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

— Я уже сказал вчера Наташе и Тамаго-сенсею… Юмэ-тян, оказывается, на свободе.

— Что? — не поверил я.

— Вот так, — пожал он плечами. — И непорядок, согласись. Мы ж переживали, волновались, ждали. А она вышла и ни разу не позвонила. Хоть бы словечко замолвила!

В тот вечер в баре был только Ра-сан. Он сидел в углу, прижав к груди флейту, и дремал над стопкой с сётю. Убедившись, что он спит, я наклонился к Исао-сану:

— Откуда вы узнали?

Он назвал имя своего друга — адвоката, который вел дело Юмэ.

— Значит, от него…

— Угу, — Исао-сан кивнул. — Только он толком ничего не сказал.

— А где она теперь живет?

— Кто ж ее знает.

— Совсем не знаете?

— Ни слуху ни духу. Адвокат, наверное, знает, но он педант, язык за зубами держит. Видно, она сама попросила никому ничего не говорить. Так что, — он пожал плечами, — нам ее пристанища не откроют.

Я не нашелся что ответить. Только пил. В тот вечер почему-то заказал охлажденное саке, а не свой привычный «Хоппи». Смотрел на прозрачную жидкость в чаше и молчал.

— Послушай, Яма-тян… — сказал Исао-сан, неловко потирая ладонью шею. — Хочу с тобой посоветоваться.

— Да… о чем?

— Что делать вот с этим? — он ткнул пальцем в рисунок кошачьего древа, все еще висевший на холодильнике. — Держать его тут просто невыносимо. Сердце ноет… Даже Мамэтаро больше не заглядывает.

Я промолчал. Исао-сан немного постоял в раздумьях, будто ждал, что я скажу хоть слово, потом взглянул на меня, будто прося молчаливого согласия, и сделал шаг к холодильнику. Вдруг откуда-то из тишины раздался голос:

— Давайте… отпустим ее.

Мы оба обернулись. Это был Ра-сан — тот самый, что вечно играл на своей флейте или трубе и почти никогда не говорил. Он сидел облокотившись на стойку, и лицо его, измятое и уставшее, казалось тряпицей, забытой в углу.

— Отпустим Юмэ-тян… — повторил он. — Давайте отпустим… — в голосе его дрожали слезы.

Исао-сан, не говоря ни слова, кивнул. Я тоже тихо сказал:

— Хорошо, давайте отпустим.

Исао-сан подошел к холодильнику, снял лист с рисунком котов, долго держал его в руках, потом аккуратно сложил пополам и убрал в стойку. Ра-сан опустил голову и снова уткнулся в свою флейту.

Он сказал «отпустим». Но я знал, что на самом деле забыть не получится. Пока я пишу — не для всех, а для кого-то одного, — я не смогу вычеркнуть из памяти человека, который когда-то указал мне этот путь.

Но я решил, что с этой минуты перестану искать Юмэ. Наверное, она сама старается отринуть все прошлое и начать новую жизнь. И может быть, даже то, что мы все еще помним о ней, для нее уже большая тяжесть.

В баре звучал Mr. Bojangles в исполнении Боба Дилана. И я подумал, что в такой вечер хотелось бы слышать не его прокуренный голос, а голос Нины Симон — мягкий, как ночь, и темный, как покой.

Глава 12

Время текло своим чередом. Над улицами Синдзюку проплывали облака, такие же прихотливые, как сны. Среди неонового света рождались надежды, угасали разочарования и, принимая человеческий облик, исчезали в неизвестности.

Как и прежде, я часто бываю в «Каринке». Иногда сижу у стойки, как обычный посетитель, но чаще стою по другую сторону — у плиты. Когда поступает заказ, я подхожу к грилю и переворачиваю зеленый перец. Стараюсь, чтобы кожица слегка подрумянилась, но не сгорела.

Секрет приготовления мне когда-то открыла Юмэ-тян. Главное — позволить перцу прожить свой короткий сон до конца, чтобы внутри он пропарился как следует. Я терпеливо переворачиваю перцы, пока из них не начинает сочиться умами, пока семена не станут мягкими и съедобными, чтобы сны, что снились перцу в его зеленых каморках, превратились в историю на языке того, кто его попробует.

Сквозь стеклянную дверь я вижу улицу. Поток людей бесконечен, как река из света и теней. На месте того старого отеля любви теперь совсем другое место. Сначала была парковка, потом бар с пальмами и бумажными фонариками, а теперь — онсэн, где можно остаться на ночь. Говорят, бурили очень глубоко, чтобы из-под земли забил настоящий горячий источник.

Гости съезжаются со всей страны: искупаться, забыться, начать заново. И кажется, этот район наконец снова ожил. Даже в нашу узкую забегаловку теперь все чаще заглядывают новые люди. Приоткрывают дверь, звонит колокольчик, звучит знакомое, теплое:

— Можно войти?

Сейчас Синдзюку кажется мне по-настоящему живым. По сравнению с временами «пузыря» он стал безопаснее, но и теснее: людской поток здесь не иссякает ни днем ни ночью. Золотая улица, которой пророчили скорую гибель из-за передела земли, теперь превратилась в достопримечательность, почти как Цукидзи. Все бары здесь переполнены: повсюду слышны чужая речь, смех, звон бокалов. Порой кажется, что попал не в Токио, а на шумную улицу Нью-Йорка. Фраза «дикий Синдзюку» стала паролем для туристов, ищущих приключений и вкус ночного города.

Синдзюку меняется, но остается тем же перекрестком судеб, каким был всегда. И только я… постарел.

В ту ночь, когда мы с Юмэ читали стихи среди руин, мне еще не было и тридцати. С тех пор прошло почти двадцать пять лет. Теперь мне за пятьдесят. Пока я сжимал в руках перо, смотрел в небо или поднимал кружку, время неумолимо шло вперед.

Когда-то я уставал до одеревенения, и лицо мое становилось бледным, как у восковой куклы. Но волосы тогда были густыми и упругими — даже если бы Нагасава-сан треснул меня по голове, они бы отпружинили, как подушка. Теперь же дождь приветствует мою кожу напрямую, и, если бы Нагасава-сан ударил меня сейчас, я ощутил бы боль.

Но его больше нет. Он ушел более десяти лет назад. Поговаривают, в ту роковую ночь все случилось внезапно — то ли неудачно оступился навеселе, смеясь, то ли просто не удержался. Он сорвался с террасы бара в Роппонги. Теперь его дело ведет Мори-сан, большой, как белый медведь.

Исао-сана тоже больше нет. Его забрала болезнь. Он всю жизнь пил без меры, будто заранее примирился с собственным концом. Только вот его подвела не печень, как все думали, а поджелудочная. Когда обратился к врачу, было уже поздно. «Зря потратил деньги на операцию. Надо было просто их пропить», — слабо улыбаясь, сказал он, лежа в палате. С тех пор минуло пятнадцать лет.

На его могилу мы поставили большую бутылку с сётю. Рядом стоял Хирото, его сын, растерянный и молчаливый. Наверное, именно это выражение растерянности и стало причиной, по которой я вставал у гриля. Выходит, с тех пор как я переворачиваю зеленый перец, прошло уже пятнадцать лет.

Когда меня нет в «Каринке», я пишу — вывожу слово за словом синим пером. Теперь это мое ремесло. Как канатоходцу нужно чувствовать равновесие, так и мне необходима сила воображения, чтобы увидеть форму в пустоте. Пожалуй, я действительно обрел этот дар. И благодарен за это и родителям, и бесчисленным богам. Но чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю: жизнь не поддается предсказанию. Когда я просто ел жареный перец, я не мог представить, что когда-нибудь окажусь по другую сторону гриля.

Да, все происходящее непредсказуемо.

Командировка в Камбоджу стала началом моих странствий. Я выпустил сборник стихов «Простой народ», где рассказывал о жизни людей в разных странах. Потом были и другие книги, сказки, стихи. Постепенно появлялись читатели, книги переиздавались, на вечерах поэзии становилось все больше лиц.

Теперь я живу в будущем, которого не мог разглядеть тогда, в двадцать с лишним, задыхаясь от бессилия. Даже сборник «Золотые и серебряные гортензии», в котором я пытался увидеть мир глазами иного цвета, появился благодаря тем дням, когда я чувствовал себя выброшенным за борт.

Да. Происходящее непредсказуемо.

Всем известно, что сборники стихов продаются мало и редко. Если только автор не стал легендой, то ожидать успеха бессмысленно. Для поэта счастье, если его книгу выпускает солидное издательство. Поэтому, когда «Золотые и серебряные гортензии» неожиданно переиздали дополнительным тиражом, я был искренне счастлив.