Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Поскольку в центр Щетинина Катя попала еще маленькой, то особого негатива и отторжения она не почувствовала. Ей нравилось бегать на рукопашке, но она боялась делать кувырок с дерева, потому что ее заставили разок так сделать текосские парни постарше, и она прыгнула неудачно, сломав руку. Один раз рукопашники привязали девочку к дереву на два часа и убежали непонятно куда. В ужасе она стояла у дерева и думала, вернутся за ней хлопцы или нет: «Привязали Катю до сосны косами…»

Зачислили Катю в лицей биологов, где изучалось все, кроме половой системы человека, поэтому многие вещи вроде менструального цикла оставались для девушек загадочным явлением. Когда такая штука случилась с Катей, она растерялась и не поняла, что с ней. То есть, несмотря на внешнюю прогрессивность системы обучения, в школе царила первобытная дикость.

– А помнишь, тараканы в хлебе были? Совсем прозрачные… И мы это ели… – задумчиво говорит Катя. Мы сидим на берегу моря, пьем вино «из горла», и нам хорошо вместе, ведь мы знаем друг друга полжизни. Я даже знаю, что Катя три раза крестилась в Текосе, чтобы ее не обижали, и у нее было аж три покровителя, целая Святая Троица.

Катя еще не знает, что экзамен на океанолога в Питере проспит на берегу реки после нашей общей лютой пьянки у Тюбика («Дайте мне избить хотя бы маленького скинхеда, у нас на юге такого нет!») и станет психологом. Слава богу, в институте культуры сказали, что у нее дисграфия, и она поступила на факультет семьи и детства. Что выйдет замуж за молодого милиционера, сына большого чиновника, но разведется с ним после смерти своего чудесного отца Николая, который умел все на свете, даже любить и зарабатывать деньги. Что будет танцевать в питерских клубах, полюбит вэдэвэшника, с которым они потом разведутся, и родит от него двоих прекрасных детей: мою любимицу Николь, которая в три года забьет попугая за то, что тот ее клюнет, пультом от телика, а в семь лет полюбит ходить колесом, и второго любимчика, сына Вовку.

Что Вова родится с врожденным циррозом печени, и текосские помогут собрать два с лишним миллиона рублей ему на операцию в Бельгии, потому что моей Кате в Краснодаре врачи скажут: «Заказывайте гробик, мамаша!» Что Катя отдаст Вове часть своей печени и спасет мальчика и вырастет он кудрявым и умным. Что теперь она будет давать советы своей маме, а не мама – ей и что мама будет ей звонить и спрашивать: «Как мне забанить этого человека? Он меня достал!» – а потом найдет с этим пожилым мужчиной личное счастье, но ненадолго.

Что мама ее будет умирать от рака, а я приеду из Москвы, с работы, и буду гулять с детьми, чтобы они долго-долго не знали и не ведали, что такое горе и лишения, и как моя Катя будет кидаться как подорванная на тихий стон: «Мама моя, мамочка, мамочка!» И как ее мама отказывалась от морфия, чтобы понимать, что происходит. И как читала мою первую книжку «Гормон радости» и плакала обо мне, умирая: «Бедная моя девочка, бедная… А если бы я Катьке не помогала, что бы с ней было?»

Мы не плакали, а уходили с Николь и Вовой в «Магнит», где я воровала коньяк, а Николь сама себе сок и игрушки: «Ты только маме не говори…» – «Сама Кате не говори!» И как я тянула Николь на роликах, а Николь счастливо вопила: «Быстрее вези меня, мой золотой конь!» – и отрабатывали апперкоты в парке, а обратно уже она тащила меня в синяках домой к Кате, которая серьезно говорила нам на пороге в очередной раз: «Хорошо, вас не приняли…» И как я покупала детям игрушки в «Ашане», а они рыдали на кассе, что «ма-а-а-а-ало!», пока Катя прятала в коляску журнал для раскрасок. И как мы с Николь попросили симпатичного парня надуть шины на ее велике у входа в Чистяковскую рощу Краснодара, где любили гулять, и тот сделал это бесплатно! «Знаешь, Мань, я теперь хочу на нем жениться!» – призналась потрясенная Николь, медленно проезжая по заасфальтированной аллее. «Я тоже!» – честно ответила я.

Может, и хорошо, что я училась в школе Щетинина, иначе я бы была собой. Или не была. Но главное, что Катя своих детей туда не отправила. Как и большинство тех, кто там учился.

…К осени наше семейство – мамаша Кураж и ее дети – вернулось в Питер. Мне снова надо было где-то учиться, и я с ужасом ждала очередных безумных идей. Мама не подвела и нашла мне частную школу в центре, чтобы я проучилась последний год и наконец получила этот чертов аттестат зрелости.

Когда я пришла на собеседование к директрисе, то немного удивилась – в небольшом кабинете был выключен свет, горели свечи и ароматические палочки, хотя было всего семь вечера. Она внимательно посмотрела на меня и предложила присесть. Вкратце узнав о моем обучении во французской гимназии и школе Щетинина, вскользь поинтересовавшись, какие предметы я люблю, а с какими не все получается, она приступила к главной части вступительного экзамена.

– Как ты относишься к мужчинам? – внезапно спросила она.

– Знаете, я их уже ненавижу! – почти честно ответила я, почему-то вспомнив Макса, Кирилла, Стаса, Щетинина и других важных мужчин в моей жизни.

Ответом моим Людмила Павловна, как буддистка, осталась заметно довольна, и меня приняли в эту частную школу. Я поступила, стала догонять программу по древнегреческому и латыни, переписывать цитаты из Платона в тетрадку в библиотеке при Академии наук, куда, к слову, пускают заниматься только людей с высшим образованием, и гордиться всем этим.

Директриса договорилась с руководством библиотеки, и наш крошечный класс – пять девочек, которые на переменах уважали поговорить об особенностях ухода за комнатными растениями, и высокий мальчик Саша в очках – приходил в БАН наравне с профессорами. Я там пристрастилась к нюхательному табаку, которым меня угощали два ученика из десятого класса, их всего там было два. Преподавали нам студенты последних курсов университета, директриса лучилась улыбкой, была строга и справедлива. Она у нас проводила философию и арт-терапию. Один раз я закрасила ватман черной краской и сверху нанесла гуашью яркие разноцветные всполохи – желтые, оранжевые, лимонные…

– С таким эмоциональным состоянием в школе находиться тебе нельзя, – сказала наша наставница уверенно. – Иди домой!

До метро я радостно бежала, даже не шла – такая халява, целых полдня впереди!

В выпускном классе вдруг мне стала интересна лагерная тематика: арготизмы, история тюрем… Папа, видя такой коленкор, обрадовался и дал почитать с возвратом книжку про современные зоны. Я увидела, что приемы у Щетинина очень похожи, что закрытые учреждения формируются по примерно одинаковым схемам: актив (страшное стадо против одного), общая «промывка мозгов», огромные нагрузки, общая ответственность (весь коллектив отвечает за «косяк» одного человека). Дебильные запреты, жесткий контроль, подавление личности человека.

Выпускную работу по истории я писала про ГУЛАГи и варила на плите ночами чиф по рецептам Александра Исаича Солженицына для бодрости. Братец попробовал и сблевал, а я пила и писала. Вот что значит – поставить цель.

Проявив определенное усердие, я все же окончила эти клятые одиннадцать классов, и опять в аттестате были одни пятерки; наверное, все дело в школах.

А мамаша теперь требовала, чтобы я поступала в театральную академию и стала актрисой.

– Ты не представляешь, какой это кайф – сцена! – говорила она мне. – Если бы я не связалась с вашим папашей, как бы я блистала! Ты не знаешь, что это такое – энергия зала! Никакой секс с этим не сравнить…

Я привела ей Сонечку, которая уже вернулась из Норвегии в Россию и как раз мечтала поступить на актерский факультет.

– С ней работай, – говорю, – со мной не надо!

Мама начинала плакать:

– Если бы моя мать была режиссером! Если бы она меня так готовила! Софочка, девочка, как стремится… Но она на драму не пройдет, у нее другое амплуа, комедийное. А ты же актриска! Не смотри на меня так, не смей! Играй на сцене, не играй в жизни! Нечего такую рожу корчить – как будто мать тебе зла желает!