Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Спас меня наемник по имени Кейхосров-Ага Суфиан-Ага Садр Арами [51]. Понятия не имею, почему его всегда называли полным именем. Пока я с ним жил, я усвоил четыре важных навыка: как быть наемником, бандитом и пешмерга, а также как читать и писать. У него была целая толпа жен-красавиц и дочерей, но ни одного сына. Впрочем, как к сыну он ко мне не относился. Он, разумеется, мог бы меня усыновить, у меня бы тогда появились документы, какая-никакая собственность и прочие маловажные вещи, но он этого не сделал. Во мне ему нравилось только мое имя. Случалось, мы оставались вдвоем, он задумывался и повторял: «Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… какое дивное имя! Что оно означает?» Видимо, он никак не мог себя заставить его сменить, потому что, если бы он официально сделал меня своим сыном, ему пришлось бы меня называть Сарьяс-и Кейхосров-Ага Суфиан-Ага Садр Арами, а ему это казалось совершенно возмутительным.

Я, наверное, стал самым юным наемником в стране. Первая картина из тех дней, которая всплывает перед глазами: я с отрядом наемников на высоком горном пике. День ветреный. Мне восемь лет, в руке винтовка Брно в три раза меня длиннее. Мы стоим рядом с дозорным пунктом, при нас портрет диктатора Саддама, двумя пальцами мы делаем знак V — виктория, победа. Однажды нас, вместе со всеми членами семей наемников, даже возили посмотреть на диктатора. По дороге Кейхосров-Ага непрерывно рассказывал своим дочерям, женам и другим придуркам, какой это великий день. Нас раз десять обыскали даже в заднице, а потом отвели в место, которое называется президентским залом для встреч. Когда он появился, нас всех заставили встать, хлопать и заниматься прочим дерьмом полчаса кряду. Я не хлопал. Кейхосров перетрусил и все повторял в промежутках между аплодисментами и приветствиями: «Хлопай, Сарьяс-и Субхдам. Хлопай, сукин сын». Я не стал. Нас всех построили, чтобы мы могли по очереди поцеловать президенту руку. Когда дошло до меня, меня представили как самого юного наемника в стране. Президент, похоже, был очень рад знакомству. Мне полагалось поцеловать ему руку и вообще, но я просто стоял столбом — и все. Меня подтолкнули к нему поближе, и он просунул меня себе между ног. Голова моя оказалась как раз на уровне президентских яиц. Из президентской промежности страшно воняло. Я выдернул голову и спросил по-курдски — а курдского ни Саддам, ни его охранники не понимали: «Президент, ты, что ли, жопу не моешь?»

Моего вопроса никто не понял, кроме Кейхосров-Аги, и он тут же хлопнулся в обморок. Увидев, что он упал, я заплакал. Не знаю почему, но по этому поводу подняли страшный шум. Государственные газеты потом писали: Кейхосров потерял сознание от восторга, увидев, что сын его оказался между коленей президента. Наша с президентом фотография прямо прославилась, а я так разозлился, что решил каждый год менять лицо, до того дня, когда мир забудет, как я выгляжу у президента между ног. Фотография в любом случае странная, на возвышении, между двумя большими венками. Рот президента распялен в смехе, а мой в плаче. Кейхосров-Ага так меня и не простил. Он с того дня запретил мне появляться в обществе его жен и дочерей и стал отправлять в дозор на самые дальние посты. За эти три года мои навыки и умения самого юного наемника в стране не раз подвергались проверке, и Кейхосров-Ага не раз проклял тот день, когда взял меня под опеку. Меня часто выталкивали на линию огня, чтобы я погиб в перестрелке, но меня будто бы оберегали все дьяволы — этого не случилось. Я бесстрашно заползал в самые опасные дыры. В самых тяжелых боях раньше других поднимался в атаку. Другие наемники прозвали меня карликом. В двух боях выбили весь наш отряд, кроме меня, а я вернулся со своей длинной винтовкой и с новостями, что одного из братьев Кейхосров-Аги, одного из его дядьев и двоих его двоюродных больше нет в живых. Меня будто оберегали небесные силы. Однажды прямо подо мной разорвалась мина, а на мне ни царапины. В другой раз к нам в укрытие залетел снаряд пешмерга, все остальные наемники погибли, а я подпрыгнул как лев и вылетел из порохового дыма взрыва. Я стал одним из самых отважных наемников в стране.

Когда в конце восьмидесятых силы пешмерга разбили и нашему отряду снизили довольствие, Кейхосров-Аге стало не хватать средств на всех его жен и дочерей. В качестве джаша-наемника ему нужную сумму было не заработать. Именно тогда мы с несколькими его дружками стали бандитами. Я безропотно делал все, что просили. Именно тогда я впервые убил человека. Я, понятное дело, не знаю, попадали ли мои пули в цель в предыдущих стычках, но именно тогда я убил лицом к лицу, в рукопашной. Вместе с дюжиной головорезов Кейхосров-Аги я устраивал засады во всех углах и уголках нашей родины, мы грабили конвои контрабандистов, останавливали автомобили, раздевали пассажиров догола.

Первой моей жертвой стал торговец золотом. Глухой ночью он ехал один к границе на своем белом мерседесе, и под сиденьем у него было спрятано три килограмма золотого песка. Когда Мамоста Халиль Хурмзиш [52] полез под сиденья, торговец напал на него сзади и почти выхватил у него пистолет. Я выстрелил из чистого страха и едва не порешил Мамосту Халиля. Когда я собрался с мыслями и открыл глаза, голова торговца с удивленным лицом лежала у Мамосты Халиля на плече, изо рта хлестала кровь. Чтобы я не испугался и не пожалел о содеянном, Мамоста Халиль заметил:

— Молодец, что кончил его. Достаточно этот подонок пожил.

Меня так обрадовала его похвала, что я несколько ночей не мог уснуть от радости и страха.

В тот день, когда я спас Мамосту Халиля, он сказал:

— За мной должок. Научу тебя одной вещи, которая всегда пригодится.

Он стал учить меня читать и писать. Так мы с тех пор и проводили все дни. Когда в девяносто первом началось восстание, я уже был более или менее грамотный. А кроме того, я привык к жизни уличного грабителя, вечно подстерегающего добычу. Отказаться от нее оказалось нелегко.

После восстания все изменилось очень быстро. Кейхосров-Ага быстренько заделался в пешмерга, быстренько спалил фотографии с президентом и вместо них повесил карточки с новыми курдскими лидерами. Те только и делали, что устраивали банкеты и приемы, пили и путешествовали. А еще им нравились песни, празднества, женщины и смех. Поглядишь — не поверишь, что они только вернулись с долгой кровавой войны. Было больше похоже, что они только со свадьбы и собираются на следующую.

Потом, когда я и сам иступил а ряды пешмерга и пошел на гражданскую войну, меня просто пора зила жизнерадостность вождей и чиновников. В их жизни было то, чего не хватало нам: они постоянно веселились. Мы шли в битву — они обменивались шуточками, и, вернувшись, мы заставали их за тем же занятием. На похоронах они перешучивались шепотом в промежутках между чтением Корана. В окопах передавали друг другу шутки по рации. Организовывая походу гражданской войны комитеты мира, они открывали собрания свежими анекдотами. Я в результате понял, что все это бессмысленно, чушь дерьмовая, хотя в итоге и до меня дошло: чтобы принимать участие в вооруженном конфликте, нужно много смеяться.

Как-то вечером я зашел к Кейхосров-Ага Садр Арами, поцеловал ему руки и сказал:

— Почтенный, я пришел тебя поблагодарить. Ты воспитывал меня много лет. Я был тяжким грузом на твоих плечах. Я вырос и отныне сам о себе позабочусь.

Не знаю, зачем я это сделал, но как мне кажется, шутки, которых я наслушался у него в гостевом крыле, оказали на меня огромное влияние. Даже тогда кровь моя тянула меня к темной стороне жизни. И мне уж было не вытерпеть шуточки гостей Кейхосров-Аги.

Я ушел из его дома, ощущая огромное счастье и невероятную свободу: назад я уж не вернулся. Пока был бандитом, подкопил денег, которые быстро растратил на базаре и в кино, в видеомагазинах и ресторанах. Когда осталось только па один бутербродик, я вступил в ряды пешмерга. В тот вечер для меня опять началась жизнь пешмерга — долгие часы в дозоре под дождем, снегом, во тьме.