Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

— Вдохновение! Вдохновение! Вдохновение!

Сарьяс Старший возился под деревом — крошил помидоры, делал джаджик [55], нарезал мясо. Время от времени он прерывал наш разговор — поднимал кусочек и сообщал:

— Во, смотрите, какой отличный шмат мяса.

Надим объявил:

— Это мое дерево, дерево Надим-и Шазада, отец которого много раз становился чемпионом в зорхане [56]. Шах Ирана даровал ему «титул» принца — Шазада, так что имя мое — это дар иранского шаха. Он даровал это имя всей нашей семье. Как рассказывают, с тех пор засуха ни разу не губила наши посевы, а наши коровы давали в три раза больше молока, чем другие.

Я прервал его. Это время от времени приходилось делать, а то бы он болтал, пока не уснет:

— Слушай, слепец паршивый, у меня уже сил нет слушать твою дерьмовую чушь. А от его слов мне одна только радость.

Надим-и Шазада был парнем толстокожим. Не помню, чтобы он на кого-то обижался, в отличие от Мухаммад-и Дилшуша — тот меня доводил до ручки своей ранимостью. Мухаммад обнял Надима и сказал:

— Надим прав. Это дерево трех принцев — но это не только твое дерево, Надим. Оно принадлежит нам всем. Потому что, сажая дерево, отец сажает его не только для своего сына. Настоящий отец сажает его для всех детей мира, для всех, кто придет после него. И принц Насим знал, что самому тебе не добраться к этой вершине, кому-то придется вести тебя за руку. Он наверняка знал, что у того, кто тебя поведет, тоже будет в сердце свое желание. Для Насим-и Шазада было важно, чтобы кто-то постоянно держал тебя за руку. Дерево это он посадил для того, чтобы мы держались за руки и тем самым облегчали друг другу путь. Он посадил это дерево для нас всех. Поэтому я и говорю вам, что это дерево вдохновения: только оно способно вдохновить нас на честное братство.

Гражданская война тогда еще даже не началась, но он произнес, будто прорицатель:

— Настает конец эпохи братства. Пусть все злые деяния достанутся мне, а вас не коснутся. Мирная жизнь и вся эта белиберда — ложь. Мы должны стать друг другу настоящими братьями. И пусть дерево будет свидетелем. Мы должны дать клятву, что всегда будем поддерживать друг друга, что война не сможет нас разлучить — дать клятву, неподвластную смене мест и времен. Потому что нам скоро жить в эпоху, когда братья станут резать друг друга как бешеных собак.

В ту ночь мы вчетвером составили текст клятвы и подписали ее кровью: до конца дней оставаться друзьями и братьями, помогать друг другу до самой смерти, держаться за руки в тяжелые времена — времена войн и невзгод. Аллах свидетель, как же он красиво говорил о смерти. Я много лет провел на войне, среди бойцов, которые постоянно соприкасаются со смертью, но никогда не слышал, чтобы про нее говорили вот так, с чистым восхищением, так красиво.

Мы тогда еще были совсем юными. Не знали, что с нами случится дальше. Сейчас, в этой темной дыре, в заключении, я вам говорю, Музафар-и Субхдам, что это дерево было последним деревом братства в мире. Нет, это не чушь дерьмовая. Вся моя жизнь оказалась дерьмовой чушью, за вычетом этого дерева, которое навсегда останется для меня самым прекрасным и священным из всего, что со мной было. Тогда я еще не понимал глубинного смысла клятвы, которую подписал вместе с тремя своими братьями навек, — мы положили ее в серебряный футляр и предали для сохранности земле под деревом.

В день, когда началась гражданская война, я пришел в «Бурак» в полной экипировке, чувствуя себя последним львом Индии [57], последним мужчиной. От меня еще пахло порохом — я стрелял из РПГ. В «Бураке» рассказал все свои воинские байки и даже слегка их приукрасил. Дилшуша поглядел на меня с осуждением, которого я никогда не забуду. Однажды ночью, когда мы пили пиво в маленьком баре, он сказал:

— Ты нарушил нашу клятву. Ты нас не уважаешь. Да, именно так. Если мы хотим быть братьями друг другу, мы должны быть братьями и всем остальным и не причинять никому вреда.

Впервые на моей памяти он выглядел таким сердитым и подавленным. Я тогда вообще не понял, что сделал не так. Мухаммад не унимался:

— Как может человек, подписавший пакт братства, идти на войну? Убивать людей, которых даже не знает? По чьему приказу он собирается это делать? По приказу вождей? Так вожди понятия не имеют, что такое братство.

Меня его слова поразили в самое сердце, на следующее утро я вышел из партии и сдал оружие. В первые дни гражданской войны, когда все молились, чтобы она закончилась побыстрее, мы часто ходили к последнему гранатовому дереву и размышляли о жизни. Мы с Сарьясом опускали на землю свои стеклянные гранаты и вглядывались в них. А потом брали их снова и говорили:

— Аллах, повелитель земли и неба, заверши, во имя наших прекрасных гранатов, эту войну!

Теперь я понимаю, что желание, содержавшееся в этой молитве, было невыполнимым, но одновременно и великим.

Я отрекся от Сарьяса, когда он сблизился с сестрами в белом. Однажды вечером он обнял меня за шею и сказал:

— Мы с сестрами подписали пакт, я им брат теперь.

Я прямо взбесился. Сестер в белом я ненавидел, и этого не изменили даже подробности касательно смерти Мухаммада, которые я потом выяснил. Однажды летним вечером я увидел их на площади, где ночевали некоторые уличные торговцы. Я пришел переговорить с Сарьясом и тут услышал вдалеке прекрасное пение. Увидел, что торговцы сидят, скрестив ноги, на полу будто завороженные. Сестры в белом сидели на столе в чайной и пели. Закончив, они медленно поднялись на ноги и, глядя на Профессора темных ночей всегдашним своим холодным взглядом, потребовали, чтобы он проводил их домой. Маршал ответил робко и почтительно, как брату подобает отвечать сестрам:

— Клянусь зеницей очей, провожу сию же минуту.

А мне в тот вечер много что нужно было ему сказать.

— Не уходи! — попросил я его. — У меня для тебя тысячи историй. Что я говорю? Тысячи? Сто тысяч, и все новые. Я тебе хочу рассказать кучу обалденных вещей.

Я как мог пытался остановить Сарьяса, чтобы он не уходил с сестрами и не бросал меня.

А он только рассмеялся:

— Нынче не последняя ночь в мире, Сарьяс. В другой раз расскажешь.

Та ночь стала последней ночью нашей дружбы. Со следующего дня я с ним больше не разговаривал. Он несколько раз подходил ко мне, обнимал, целовал — я ни слова. Если честно, мне хотелось его убить, положить конец всей этой истории и остаться единственным Сарьясом на земле. Надим-и Шазада тогда еще не вернулся, и я не знал, что он сделал в горах новые открытия. Он пришел обратно нескоро, сильно после гибели Сарьяса и Дилшуша, и к тому времени это уже ничего не меняло.

Между тем он прервал свое дальнее странствие к востоку — ему как раз предстояло пересечь границу на пикапе «Тойота» с какими-то приятелями — и вернулся нам кое-что рассказать после встречи с Са-и Джалал-и Шамсом. Он шатался по городу, безуспешно пытаясь разыскать нас с Сарьясом. Не нашел и с гордостью рассказал всю историю Сарьясов Мухаммад-и Дилшуша.

За день до наводнения Мухаммад, с песней и поигрывая ключами, отправился на встречу с Профессором темных ночей — ведать, понятное дело, не ведая, что его, счастливейшего человека на земле, ждет внезапная смерть. Не объяснив решительно ничего, он попросил дать ему на день стеклянный гранат и добавил:

— Я того и гляди разгадаю важнейшую тайну. А тебе ничего не скажу, пока не уверюсь во всем сам.

Он уходил таким счастливым, в таком замечательном настроении, что Маршал даже озадачился. Они тогда виделись в последний раз. На следующее утро Дилшуша отправился на встречу с неким антикваром. Встреча так и не состоялась.

Ну что я могу тебе сказать, Музафар-и Субхдам? Больше мне почти нечем тебе помочь, отсюда-то, из темной ночи моей темницы. Когда-то я знал все. Но полностью утратил желание об этом размышлять. Проклял свое имя. Прошло много времени, и Надим-и Шазада вернулся. Отыскал меня на боевом посту, в окопе на передовой. Я ему сказал: