Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий

Одна за другой все картины обрели новых хозяев. Сразу после этого московский знакомый поднялся с места и медленно двинулся к выходу. Вслед за ним ушли и все те, кто купил картины.

Первая часть спектакля была окончена, но Андрей Ильич остался в зале, потому что его картина на сцене пока не появилась, хотя в каталоге значилась.

После небольшого перерыва долго продавались предметы из старинного мейсенского фарфорового сервиза, а уж потом, на исходе третьего часа торгов, на сцене появился десяток живописных работ, принадлежащих неизвестным авторам. Среди них была и картина Андрея Ильича.

Когда объявили ее начальную цену, первой подняла табличку тучная арабка. Она и до этого вела себя бесцеремонно, шумно билась за любую картину, и в зале тихо роптали, дожидаясь, когда богачка в парандже перестанет форсить. Она и перестала, купив его картину, переплатив втрое против начальной цены.

После третьего удара молотка аукциониста Андрей Ильич осторожно выбрался из зала вдоль стены, потому что неожиданно обнаружил своего московского знакомого — тот пристроился на втором ярусе и внимательно следил за происходящим.

Андрей Ильич был так огорчен и разочарован крушением своей мечты, что вдруг почувствовал невероятную усталость и еле добрался до каюты, где, не раздеваясь, повалился на кровать.

В черном, бесконечном колодце сна вначале не было ничего, кроме ощущения полета, а потом мерцающие вспышки света начали выхватывать из темноты Ангела с белоснежными могучими крыльями, потом знакомого, похожего на черта, с копытами и хвостом, арабскую тетку из казино, превратившуюся в бесформенную осьминожьиху, обросшую щупальцами, безногого на коляске c пышным павлиньим хвостом, украшенным сотней золотых глаз.

Его любовь во сне тоже показали. Она была русалкой, с тугим рыбьим хвостом и розовой, словно вылепленной из фарфора, грудью. Русалка улыбалась и держала в руках колокольчик, который звонил не переставая. Андрей Ильич хитро улыбнулся на этот ее фокус и не стал открывать глаза, чтобы сон про нее не заканчивался.

Потом они любили друг друга. Губы ее запеклись от поцелуев и немного потрескались. Вокруг глаз были красивые тени, похожие на карандашную растушевку на рисунке — мягкие и с легкой синевой. Лицо ее похудело, и кожа натянулась на скулах.

Не открывая глаз, она спросила:

— Что-то не так?

— Ты на меня не посмотрела ни разу за все это время.

— Не хотела вам мешать — вы были увлечены собой.

— Тебе было плохо?

— Почему? Все было хорошо. Разве любовь может быть плохой?

— Не знаю. А ты любишь меня?

— Не знаю. Если это то, что было недавно, — значит, люблю, но может быть, это что-то совсем другое?

Андрей Ильич вдруг открыл глаза.

В дверь осторожно стучали. Он знал, что это принесли завтрак, такой, как он любил — бутылку молока и немного свежего хлеба с вонючим, но очень вкусным рокфором.

Когда он закрыл дверь за стюардом, то увидел на столике в прихожей перетянутый скотчем пластиковый пакет. Внутри оказалась его картина и свидетельство на его имя как собственника, со всеми необходимыми подписями.

«Ну, Ангел, ну, cукин сын! Или сукина дочь — если, конечно, это он был наряжен как арабка. Или это московский знакомый так проверяет картины? А как он что-то узнает, если я не скажу? Просто так, конечно, не скажу, но с иголками под ногтями — даже не задумаюсь! А как же мне удрать-то с парохода? Вокруг ведь море?»

Размышляя обо всем таком веселом, Андрей Ильич запер дверь на все ключи и задвижку, еще и подпер стулом для надежности — так делали это в детдоме, когда приходила посылка с продуктами к какому-то из счастливцев, имевших родных, и надо было все сразу съесть, пока не отобрали старшие. Быстро наладил детектор и начал обследование. Через полчаса ответ был готов — цена картине, которая лежала перед ним на столе, была ровно три копейки. Ну, может быть, четыре.

Возможно, Корнелиус ошибся и взял у стены не ту картину — там стояли три, практически одинакового размера, в одинаковых багетных рамах. И сюжет был похож — темно-коричневый фон, на котором едва была видна фигура женщины в простой крестьянской одежде. Женщина перекатывала бочку в комнате, уставленной убогой грубой мебелью. Возле очага с горящими дровами виднелась фигура седобородого, очень худого старика в нательной рубашке.

И тут Андрею Ильичу сделалось нехорошо — его начал бить какой-то неостановимый озноб, а во рту стало непереносимо кисло, словно он отравился неожиданно. Так уже было однажды с ним, в его далекой советской молодости. Тогда был у него приятель с диковатым для России именем Карл. Светловолосый, с внимательным и прохладным взглядом голубых глаз, с виду натуральный русак, но на самом деле в роду его не было разве что китайцев. Когда погибла Маша — девушка, которую Андрей Ильич очень любил, — Карл спас его от диких поступков, и он ему поверил. Казалось, никаких тайн у них друг от друга не было. Но однажды — они тогда здорово выпивали — Карл вдруг заговорил о непонятном. Говорил, что его пригласили служить в СВР, где готовят для нелегальной работы за границей, и что он учит пять языков сразу и на разных спецкурсах обучается тому, что показывают в американских боевиках. Когда Андрей Ильич, принимая россказни за пьяный треп, поднял Карла на смех, тот вдруг зло прищурился и начал пересказывать его, Андрея Ильича, жизнь, да с такими подробностями, которые никто не мог знать — кстати, и про детектор тоже рассказал. Увидев растерянную физиономию Андрея Ильича, победно захохотал и быстро заговорил на английском, потом французском, испанском, а потом на полуслове уснул.

Андрей Ильич тогда тоже ощутил опасность, как приступ непонятной и неотвратимой болезни, протрезвел мгновенно, удрал домой и постарался больше с Карлом не встречаться. Желание это было, вероятно, обоюдным, потому что друг исчез бесследно из его жизни — видимо, понял, что наговорил.

После смерти Маши Андрей Ильич потерял всякий интерес к учебе, у него начались неприятности в институте. Он взял академический, уехал в Нечерноземье, где вместе с бригадой разбитных носатых армян пару лет строил коровники. Но привычку относиться к людям без особой осторожности так и не смог победить.

Старика разбудил настойчивый звон колоколов местной церкви — такой бывает только по воскресеньям. Он стал размышлять, каково это всю жизнь прожить, просыпаясь и засыпая под этот звук. И жить рядом — окна в окна с церковью?

Так ведь можно и возненавидеть бога, — подумал он, но решил, что человек ко всему привыкает и ухо его тоже, а звон этот вовсе и не шум, а музыкальная вибрация. Она во внутреннем пространстве человека наводит относительный порядок, и даже одиночество под его натиском отступает.

Это состояние — одиночество — хорошо было знакомо Старику, и как ненасытное существо оно давно было его единственным собеседником.

Перед заходом корабля в Монако Андрей Ильич купил билеты на экскурсии в океанариум и княжеский дворец, оставил записку в каюте с подробным адресом в Париже, куда просил переслать вещи, и сошел на берег налегке — в шортах, футболке и с рюкзаком за спиной. Сначала по длинной лестнице взобрался вместе со всеми на самый верх холма Монако-Вилль, там побродил по площади, мозоля глаза всем возможным наблюдающим, потом спустился вниз, прыгнул в такси и поехал в сторону Ниццы.

Таксист Жора, в миру Георгий Иванович, проживал в маленьком городишке Сен-Жермен де Пре, был внуком деникинского офицера из знаменитой московской дивизии и эмигрантом в третьем поколении. Андрей Ильич еще прошлым вечером связался с ним по скайпу и договорился, где и как он его будет встречать.

Хотя потомок белогвардейца нынешних русских не любил, подозревая в них агентов КГБ, но к Андрею Ильичу неожиданно расположился и много помогал. Повез его сначала вдоль моря, по узкой и кривой дороге, через Кап-Ферра, Вильфранш, всем видом показывая, что нацелился спускаться здесь к морю, Ницце и дальше по берегу до самых Канн. Но вдруг нырнул во двор большого нового дома, проскочил его парковку и через пустырь, где начинали строить что-то новое, выскочил на верхний широченный хайвэй. Хвост, который они заметили еще в порту Монако, вскоре обнаружился за ними. Жора, самодовольно хмыкнув, сказал, что теперь, когда эти, сзади, уверились, что они остерегаются, следует вернуться и погонять шпиков по узкой дороге до посинения.