Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Двадцать пять лет спустя Тед стоит на стоянке у вокзала и смотрит на такси. Пиджак помят, туфли в грязи, лицо побито — и запястье голое, когда он поднимает руку, чтобы посмотреть время. Где-то в темноте лает собака. Но Тед боится не собак. Никогда не боялся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Люди способны на такую невероятную глупость. Мы называем рождение ребёнка чудом — но по-настоящему чудо это всё, что следует за ним. Художник любил сидеть в большом окне своей квартиры, смотреть на людей внизу и бормотать: «Динозавры вымерли, а ты и я и все эти идиоты выжили? Мы только и делаем, что ищем способы уничтожить всё, что нас поддерживает, — но мы всё равно здесь?»

Тогда Тед шёл к стереосистеме в гостиной и ставил оперу — чтобы напомнить им обоим: люди способны и на… это.

— Как внутри человека может хватать места для чего-то настолько прекрасного? — однажды прошептал художник, когда они слушали Марию Каллас.

Тогда Тед думал о мифе о Зевксисе и Паррасии, о занавесе, который был не занавесом, — и думал, что голос Каллас ощущается, как картины художника. Как будто они реальнее реальности.

— Но места не хватает. Искусство — это то, что не вмещается в человека. То, что через край, — сказал Тед.

— Иногда ты очень умный, — ответил художник.

К сожалению, это неправда. Всё, что Тед делал в жизни с тех пор, говорит об обратном.

— ТЕД? — повторяет Луиза — он вздрагивает.

— Зачем ты кричишь? — огрызается он, растерянно оглядывая стоянку.

— Ты не слушаешь!

— Слушаю… теперь.

Луиза кивает на такси.

— Я говорю: если ты боишься ограбления в такси — не надо. У тебя больше нечего красть!

— Правда? — обижается Тед и протягивает руку туда, где раньше были часы.

Луиза закатывает глаза в сторону водительницы.

— Тед очень ироничен, знаете ли.

— А, — понимающе говорит та.

Тед раздражённо втягивает воздух носом — что теперь куда сложнее, учитывая количество крови в ноздрях. В глубине души он хочет указать, что в данном случае употреблял сарказм, а не иронию, — но вместо этого просто вздыхает:

— Хорошо.

— Хорошо? — подозрительно говорит Луиза.

— Хорошо.

— То есть… хорошо? Или хорошо-хорошо? Или хорошо-хорошо-хорошо?

Тед хмурится.

— О чём ты?

— О чём ты?

Он стонет.

— Я сказал хорошо! Садимся в такси. Попробуем догнать поезд. Может, умрём — но какая разница, этот день и так уже не может стать хуже…

— Я сижу спереди! — тут же восклицает Луиза, скидывает рюкзак и обегает машину.

— Тогда вам с Альбертом, — кивает водительница Теду.

— Простите? — говорит Тед. Но уже поздно.

Альберт сидит на заднем сиденье. Он — растение. Очень, очень, очень большое растение. Водительница объясняет: у неё дома в это время года очень темно, а Альберту нужно много солнца, поэтому она берёт его с собой на работу. Тед смотрит в окно: непроглядная темень.

— Хорошая идея, — говорит он, стараясь не поймать листом Альберта в глаз, пока машина разворачивается на стоянке.

— Иронично? — шепчет водительница Луизе, жмя на газ так, будто тот пытается украсть её завтрак.

— Понятия не имею, Тед очень сложный, — отвечает Луиза и взвизгивает от восторга, пока такси летит параллельно рельсам.

— Мы едем очень быстро, — в ужасе указывает Тед с заднего сиденья.

— СПАСИБО! — кричит водительница.

— Он, наверное, не имел в виду это как комплимент, — говорит Луиза.

— Понятно, очень сложный. Молодёжь в наши дни, — фыркает водительница — как будто это ругательство.

— Слышал? Она назвала тебя молодым! — ухмыляется Луиза на заднее сиденье. Но Тед всецело занят сожалением о каждом своём жизненном выборе.

Луиза с любопытством оглядывает машину и нажимает все кнопки подряд. Водительница ничуть не раздражается — только улыбается.

— Как мои дети. Всё давили.

Выражение Луизы качается между смущением и восторгом.

— Я никогда раньше не ездила на такси. То есть несколько раз — в полицейских машинах. Они немного как такси, правда? Только там двери заперты!

Она продолжает нажимать кнопки и случайно включает стереосистему. В испуге пытается выключить — водительница спокойно качает головой и прибавляет громкость. Мурлычет в такт.

— Что это? — спрашивает Луиза.

— Опера! По-итальянски! — кричит водительница.

— О чём поют?

— О любви!

— Наверное, хорошо — уметь говорить по-итальянски, — мечтательно говорит Луиза.

— По-итальянски? Ни слова не знаю!

— Тогда откуда знаешь, что о любви?

Водительница хохочет, прибавляет громкость до дребезжания динамиков и обещает:

— Подруга, вся опера всегда о любви!

Альберт дремлет на плече Теда. Тед крепко зажмуривается и пытается думать о хорошем — без особого успеха. Люди говорят, что тревога — это страх без причины, но мозг Теда очень старательно предлагает варианты. Однажды он прочёл книгу, где говорилось, что людям с нейропсихическими расстройствами нужно «подружиться со своим мозгом». Но Тед и его мозг — не друзья. Они одноклассники, вынужденные вместе делать групповое задание под названием «жизнь». И дела идут не очень.

Теду не следовало здесь быть, говорит мозг. Ему не следовало быть последним выжившим. Что за эгоистичный Бог лишает человечество всемирно известного художника, а оставляет невротичного школьного учителя? Тед не может следить за Луизой — не может даже заснуть, чтобы она не пропала. Не может брать на себя ответственность — ни за искусство, ни за людей. Не может даже выйти из поезда, не получив по голове. Один человек может наделать много глупостей, но умудриться за один вечер потерять часы лучшего друга, картину лучшего друга и прах лучшего друга — это, наверное, своего рода рекорд.

По радио поёт Мария Каллас. Альберт хранит тайны — никто не узнает, что Тед плачет на него в эту минуту.

— Это ваш муж? — спрашивает Луиза спереди, указывая на фотографию на приборной панели.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Странно, что помнит тело — долго после того, как мозг забыл. Запах моря. Звук хлюпанья.

— ОСТОРОЖНО! — крикнула Али — за секунду до того, как Йоар наступил в собачью кучку.

— Ааааргх! — взревел Йоар.

— Там собачье дерьмо, — любезно сообщила ему Али.

В ответ Йоар запрыгал на одной ноге, пытаясь вытереть ботинок об неё, потом о Теда и художника. Те с визгом и хохотом разбегались. Была середина июля — те часы каждого года, когда вдруг удивляешься, куда делось всё остальное. Серединная грусть летних каникул.

— Что это? — внезапно спросил художник, и все перестали смеяться.

Это был день, когда они нашли мёртвую птицу. Начало конца лета.

Несколько дней шёл дождь, но тот день подарил им короткое окно солнца. Утром они мчались на пирс, соревнуясь, кто быстрее разденется до нижнего белья и кинется прямо в небо. Потом сохли на солнце: ели печенье, которое Тед принёс из дому, пили кока-колу, которую Йоар украл.

— После ночного дождя всегда так хорошо пахнет, — сказала Али.

— Петрикор, — ответил Тед.

— Что? — одновременно разинули рты три человека.

Он избегал их взглядов — всегда стеснялся объяснять, боялся показаться снисходительным.

— Петрикор. Так называется запах дождя. Обычно говорят, что это пахнет земля, но на самом деле он сильнее ощущается рядом с асфальтом и камнями.

— И на пирсе, наверное? — сказала Али, похлопав по пирсу, как по большому живому другу.

— Откуда ты знаешь такие вещи? — удивился Йоар.

— Прочитал в комиксе. Там было сказано, что люди чувствуют запах дождя лучше, чем акула чует запах крови, — ответил Тед.

— Тебе надо стать учителем, — предложила Али.

— Да, — согласился художник.

И, может, этого было достаточно для того, чтобы так и вышло.

— Зачем акуле чуять запах дождя? — пробормотал Йоар.

Потом все засмеялись — сначала над ним, потом вместе с ним.