Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

— Вы видели вчера по телику про миллионершу, которая потеряла всё своё состояние? — спросила Али.

— Да, так ей и надо, — фыркнул Йоар.

— Не говори так, мне было её жаль, — сказала Али.

— Почему? Почти все люди чёртовски бедные!

— Да, но мы были бедными всю жизнь. Она только начинает.

Они поспорили об этом довольно долго — как обычно. По этому и можно было понять: у Йоара и Али безграничное воображение, иначе двое, которые так любят друг друга, никогда не нашли бы столько поводов поругаться.

— Как мы получим деньги на краски, кисти, холст и всё остальное для картины? — спросил Тед.

— Не нужно… — быстро пробормотал художник. — Просто забудем про конкурс.

Но это, конечно, исключалось.

— Может, сдать Али в аренду как певицу? Людям можно посылать её к тем, кого они ненавидят! — предложил Йоар.

— Может, продать одну из твоих двух нейронных клеток, Йоар? — крикнула Али в ответ, вскакивая за камнями, чтобы кидать в воду — любимое занятие, наряду с тем, чтобы кидать их в Йоара.

— Может, продать твоё лицо тому, кто хочет нарядиться задницей! — ответил он.

Она разочарованно вздохнула.

— И что это было? Это твоё лучшее оскорбление?

Йоар покраснел.

— Может, тебе просто сложно понять оскорбление, потому что ты сама задница!

Они продолжали в том же духе весь день. В четырнадцать лет можно иметь дни и похуже — куда хуже. Художник лежал на спине с морем в ноздрях и голосами друзей в ушах. Именно это чувство он позже разотрёт в краски и нанесёт на небо. Рай — это лето.

И вот на обратном пути раздалось хлюпанье. Это Йоар наступил в собачье дерьмо. Когда он попытался вытереть его об Теда, Али поддела:

— Тед боится не потому, что это дерьмо. Он боится, потому что это СОБАЧЬЕ дерьмо!

— Ничего подобного! — возразил Тед.

С похорон отца прошло чуть больше недели — с тех пор, как он обнаружил, что ему нужны очки, после того как гнался за мусорным мешком. Каждый вечер он возвращался домой в тёмный дом, тихо ходил по гулким комнатам и собирал пустые пивные банки. Каждое утро его друзья без устали дразнили его, чтобы он не утонул в тишине, — потому что не знали, как иначе.

Али сделала очень серьёзный вид.

— Может, это человеческое дерьмо, Тед? Тебе легче?

— Нет!

Йоар взревел:

— Ааарх! Что если и правда человеческое!

Потом снял ботинок и начал скрести об край тротуара. В итоге получил крошечное пятнышко на пальце — и посмотрел так, будто хочет соскрести с себя всю руку. Али засмеялась, но к несчастью с набитым ртом — крошки печенья попали Теду в лицо, как из спринклера. Тот скривился так, что художник тоже захихикал:

— Ой, крошки в лицо. Тед, наверное, предпочёл бы испачкать штаны собачьим дерьмом!

Они смеялись так, что Али случайно толкнула Йоара в большой куст. Он исчез — и тут же выпрыгнул обратно, как стриптизёр из торта на день рождения. В этот момент художник что-то заметил.

— Что это? — спросил он.

Глубже в кусте лежала птица, запутавшаяся в сетке.

— Она дышит? Положите её на бок! Нужно сделать искусственное дыхание? — вперемежку выговорила Али, потому что была хороша во многом — но не в том, когда нервничала.

— Только не твоим дыханием… — буркнул Йоар, отодвигая голову подальше от её рта.

— Это печенье… — пробормотала Али, прикрывая рот рукой.

Тед потянулся, чтобы поднять птицу, — Йоар быстро отбил его руку.

— Нельзя трогать птиц! Тогда их мамы не возьмут обратно!

Тед наклонился ближе и осторожно сказал:

— Эта птица выглядит достаточно взрослой, чтобы выйти на пенсию. У неё, наверное, уже нет мамы.

Художник тоже наклонился и тихо добавил:

— К тому же она мёртвая.

Йоар сунул голову в куст и признал:

— Ладно. Перья и правда немного серые.

— И мёртвая! — указала Али.

Йоар осторожно освободил её из сетки. Художник выкопал небольшую ямку, и они её похоронили. Йоар решил, что надо что-то сказать, — и все посмотрели на Теда. Он отвечал за слова. Тед повторил, как смог вспомнить, слова служителя на похоронах отца:

— Всему своё время. Время рождаться и время умирать. Время сажать и время вырывать посаженное. Время плакать и время смеяться. Время сетовать. Время плясать.

Когда он замолчал, Йоар вытер глаза, а Али сделала несколько грустных маленьких танцевальных шагов. Художник засыпал могилу землёй. И только тогда из куста послышался писк. Вот так они и нашли вторую птицу — живую.

Она запуталась в сетке — истощённая и брошенная. Друзья замешкались всего на миг.

— Ты… — прошептала Али художнику: только он мог вытащить птицу, не заставив её биться.

У некоторых людей такие руки — будто все живые существа инстинктивно знают: их касается тот, кто никогда не причинит вреда. Он осторожно поднял птицу к небу — но та не улетела: как будто не понимала, что свободна.

— Может, она повреждена внутри? — грустно сказал Тед.

— Она просто напугана! — сказал Йоар.

— Это одно и то же, — тихо заметил Тед.

— Нам есть куда её положить? — спросила Али.

— Есть, — сказал художник и осторожно достал из рюкзака коробку свободной рукой.

Остальные трое слегка переглянулись — даже птица. Но спросить решилась только Али: «Та самая, в которой ты хранил все таблетки?»

— Угу, — признал художник.

— Какая разница? Если там ещё что-то осталось, это может быть обезболивающее! Мы типа лучше ветеринаров! — объявил Йоар и помог художнику уложить птицу в коробку так, как ветеринар точно бы не стал.

Йоар нёс птицу всю дорогу домой. Когда пошёл дождь, он закрывал маленькую коробку своим телом. Когда уже были видны их дома, он решительно сказал:

— Возьму её к нам. Мама знает, как её спасти.

Ни у кого из друзей не хватило духу возразить. Но даже Али, королева плохих идей, понимала: это плохая идея.

За их спинами дождь и ветер унесли всё их детство.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Тед — идиот. Бюро находок закрыто. Разумеется, закрыто — середина ночи. О чём он думал? Единственный плюс темноты: никто не видит, как он краснеет от собственной глупости.

— Я могу взломать, — уверенно предлагает Луиза.

— Мы точно не будем ничего взламывать, — огрызается Тед.

Он ещё раз пробует запертую дверь — как будто та может передумать. Потом мысленно произносит очень, очень плохое ругательство. Он так устал от путешествий. Так устал от себя. Он думает, каким странным был художник: каждый раз, когда говорил о поездках в свои двадцатые, в голосе словно пузырилась радость. Безумие, думает Тед.

— Это быстро! Тут даже замок несложный! — настаивает Луиза.

— Мы не будем взламывать!

— Тогда что будем делать?

— Не знаю, потому что ты всё время разговариваешь и я не могу думать!

— Ладно. Ты закончил думать? — говорит она секунд через девять.

— Нет.

Проходит пятнадцать секунд.

— А теперь?

— Нет!

— Ну, привет? Я могу взломать, пока ты думаешь?

Она уже достала из рюкзака отвёртки и готова.

— Можешь попробовать… не быть собой две минуты? — умоляет он.

— Разве не проще, если бы ты не был собой? — предлагает она, направляясь к двери.

— Нет! Подожди!

— Я только…

— Стой, я сказал!

— Но это быстро! Я только… — настаивает она, и тут он срывается.

— Что с тобой не так? Если закрыто — как кто-то мог оставить здесь что-нибудь с момента, как мы вышли с поезда? — выпаливает он — куда злее, чем намеревался.

— А, — говорит она и неохотно убирает отвёртки.

— Просто… стой спокойно! Это всё ТВОЯ ВИНА с самого начала! — огрызается он — так неожиданно, что она вздрагивает, будто в неё что-то бросили.

Тед не сожалел ни о чём так мгновенно в жизни. Луиза отступает так стремительно, что спотыкается о себя.

— Ты думаешь, я не знаю? — шепчет она, закусывая нижнюю губу, чтобы он не видел, как она дрожит.

— Прости, я не имел в виду… — говорит Тед, но поздно.