Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий

Она тоже соскучилась — он это чувствовал по тому, как она ждала его и не отпускала, и трепетала, и требовала, и растворялась, захлебываясь в счастье и нежности. Потом они устали и снова упали в безмятежный сон — спали, как дети, спина к спине, поджав ноги и свернувшись в подобие скорлупки.

Опасность была так явственна и так близка, что та часть его существа, которая стерегла его жизнь, не растворялась в любви и была настороже. Он слушал ровное дыхание Лены, которое не изменилось, когда она проверила, что он спит, осторожно выскользнула из-под простыни, бесшумно опустила ноги на пол и ушла в ванную. Сначала оттуда доносилось только журчание воды, а потом в наушник к нему прокрался тихий шепот:

— Да. Мы в гостинице. Той самой. Да, да. Нет. Нет. Нет, пока не знаю. Я только два часа назад приехала. Конечно. Конечно. Конечно, я помню. Пожалуйста. Пожалуйста. Я все сделаю, только помните, что вы мне обещали. Шампанское? Помню. Да, пить не буду, хорошо. Все, мне пора.

Андрей Ильич лежал, глядя в темный потолок, испещренный полосами от лучей прорывающегося сквозь щели в шторах не по-осеннему яркого итальянского солнца, и думал, как же он будет прощаться с ней.

Тихо щелкнул замок двери в ванную, и он прикрыл глаза, чтобы не вспугнуть ее, но потом не выдержал и громко спросил, который час. Она засмеялась, обозвала его соней и раздвинула шторы. Совсем нагая постояла, глядя на улицу, и медленно повернулась к нему. Жадные солнечные лучи нахально касались ее тела, которым он обладал совсем недавно.

— Ну, и как я вам?

— Здорово! Тебя словно выточил краснодеревщик.

— Это что такое? Что за глупости? Почему?

— Таких красивых совсем немного.

— Нет, чтобы сказать, что я одна такая.

— Врать не хочу.

— А мог бы.

— Не умею. У тебя это лучше получается.

Наверное, на улице облако прикрыло солнце, потому что она словно потухла сразу.

— Вы о чем?

— Ты знаешь.

— Я? Нет! Я — нет, это не так. Нет, не я, это потому, что вы не знаете меня совсем. Вам ведь только постель со мной нужна.

— А тебе?

— Нет! С вами хорошо, но разве это главное?

Она решила его отвлечь — вновь повернулась к окну, прекрасно понимая, что его глаза тут же скользнули от ее шеи по островам позвоночника на спине к ягодицам идеальной формы и дальше, до тонких щиколоток. Андрей Ильич маневр оценил, но глаза отвел.

— А что для тебя главное?

— Для меня? Главное? Совсем другое. Не мучайте меня.

— Я мучаю?

— И вы тоже. Я так устала от всего этого.

— Расскажи.

— Вы не поймете. И времени совсем нет.

— Времени на что?

— Вы знаете.

Она постояла у зеркала, разглядывая свое отражение, потом закуталась в белый махровый халат и уселась в кресло напротив постели.

— Вы красивый, Илечка.

— Красивая вы, Санночка. А я нормальный.

— Так меня мама зовет. Как вы догадались, что мое отчество — Александровна?

— Я тебя люблю.

Она опустила глаза и тяжело вздохнула:

— Вы не меня любите, а ее.

— Кого?

— Машу.

— Откуда ты знаешь про нее?

— Вы знаете откуда.

— И что теперь?

— Они ждут.

Андрей Ильич переполз к ней через несуразно большую, почему-то круглую кровать и молча положил голову на плечо. Она обняла его крепко и прижала к себе, покачивая, как маленького.

— Почему ты с ними?

— Мама больна очень.

— Это можно решить по-другому.

— У меня не получилось.

— И что теперь?

— Там не только это. Я была с ним. Долго. Он отец моей дочки, и она у него, пока я не сделаю. То, что велено.

— Я могу помочь?

— Не сможете.

— Почему?

— Вы им не нужны.

— Когда ты, Санночка, должна выйти?

— К вечеру.

— Тогда давай обедать.

— Вы сумасшедший.

— Я тебя люблю.

Они кинулись звонить в рум-сервис и, выдергивая друг у друга меню, наперебой заказали много всего — и рыбы, и мяса, и еще фруктов и сыра, мороженого, и, конечно, она попросила шампанского. Он заказал бутылку самого знаменитого и самого дорогого. Пока заказ готовили, Андрей Ильич отправился в душ, а она, конечно, полезла к нему, облепленному пеной, и они, словно в первый раз, устремились друг в друга и так увлеклись, что долго не слышали звонков в дверь.

Когда он выпроводил посыльного, ошарашенного щедрыми чаевыми и понимающе улыбающегося, она возникла в дверях ванной, с уложенной каким-то чудом прической, в туфлях на высоченном каблуке и длинном голубом шелковом платье, которое просвечивало насквозь, и было видно, что его надели на голое тело. Он в одной рубашке и носках снова полез к ней, но она высокомерно отодвинула его в сторону и отправила разыскивать штаны от костюма и ботинки, громко обвиняя его в том, что он копуша и ленивец и одевается долго, как женщина. Потом они обнявшись стояли в коридоре у зеркала, молча разглядывая в нем тех, кто никогда не должен был бы расставаться и которые, как положено, должны были умереть в один день и час.

— А ничего мы смотримся вместе?

— Мне нравится вот этот, справа.

— Ту, что слева, искал всю жизнь.

— Неужели правда?

— А мне сейчас врать-то зачем? День и год моего рождения помнишь?

— Да.

— Это код на сейфе. Там картина и детектор.

— Зачем ты это делаешь?

— Люблю. Пойдем шампанское пить.

— Не хочу — мне тебя достаточно.

— А я буду! И не реви, пожалуйста, — глаза будут красными, а я с кроликами в постель не ложусь.

— Да кто тебе постель обещал?

— Вот при этих, в зеркале, и пообещай — они свидетелями будут.

— Ты все-таки сумасшедший.

Потом они пировали за празднично сервированном столом с положенным набором блестящего металла, салфеток и бокалов.

Потом она потянула его на кровать, и там началось что-то отчаянное. Она словно хотела запомнить его всего, до последней черточки, и сама открывалась ему почти до самоуничтожения. На губах его все явственнее ощущался привкус горечи, и он понимал, что прощается с ней навсегда.

Потом он ушел в ванную комнату, чтобы не мешать ей, а когда вернулся, она была уже одета и готова уйти.

— Уже?

— Уже.

— Пора?

— Пора.

— Пусть у тебя все получится.

— Не в этой жизни.

— Ну что, на посошок?

— Давай.

Бутылку шампанского он поменял сразу, как только она ушла в ванную. Он знал, как должен действовать препарат, которым его хотели отравить, поэтому, подыгрывая ей, начал жаловаться:

— Что-то мне нехорошо, слабость какая-то в теле, с любовью надо бы поосторожнее, особенно после бессонной ночи, а может, и выпил лишнего чуток? Санночка, извини, я сейчас, быстренько, только полежу немножко, ладно? — Он чмокнул ее в щеку, подивившись, какой холодной может быть ее кожа, и закрыл глаза.

Препарат, который Андрей Ильич принял, действовал не более часа — правда, он не знал, на сколько это время уменьшится из-за шампанского — бокал ему пришлось выпить.

Он знал, что вначале онемеют руки, потом ноги словно одеревенеют, но когда сердце вдруг начало останавливаться — ему по-настоящему стало жутко. Причем все это время он был в сознании.

Потом его шея ослабела и голова начала медленно сползать с подушки. Лена отскочила на середину комнаты и запричитала глухим, захлебывающимся шепотом, как это делают в деревнях русские бабы:

— Ой, ты прости меня, прости! Мой хороший, ой! Любишь ты не меня, я знаю. Они меня заставили стать Машей. Мне и операцию сделали, чтобы я стала совсем похожей. Но я не потому, но так получилось. Без меня погибнут два человека. Прости меня, пожалуйста.

Потом начала звонить лихорадочно, мешая итальянские слова с английскими и русскими:

— Signoro, please, помогите, ailuto, mia man very sick, mia potrebbe aiutare? Я звоню из lalbergo «amaranta», самеra three-one-five, yes! Please, help him! Forty years, no more. Пожалуйста, помогите срочно, он почти не дышит уже.

Ой, как это страшно! Что же я за чудовище такое? Прости меня, милый, все, все, все, больше не могу.