Ру-бандит - Шамсон Андре

Слово берет старик Лирон: «До появления этой дороги ни одна душа не проходила через горы в разгар зимы. Раньше на хребет поднимались по скотной тропе, и это было нелегкое испытание. Между тем, у первого ущелья стоял один-единственный дом — других еще не построили, назывался он „Кампанетт“. Его так прозвали из-за колокола, в который сторож звонил ежечасно в ненастную осеннюю погоду или в первые дни зимы, когда еще ожидали путников… И все-же люди терялись в горах; иногда подолгу кружили вокруг колокольни и погибали в ста метрах от убежища, так и не найдя спасительной двери…»

С детства я слышал эти истории: о доме Кампанетт, его старом стороже и двадцати тамошних происшествиях — два жандарма сгинули в метель, семью Лозеротт погребло под снегом, лавочника Мейрюеса съели волки… Я уж точно хорошо знаю эти горы, много раз проходил через них в самую стужу, и кажется мне, что горцы преувеличивают опасность, которая там таится.

Крестьяне с равнины много радуются и не ведают меры, а горцы совсем другие — сдержанные и строгие, они в рассказе не умеют преувеличить или что-то перекроить. В отличие от других южан, их моральные устои, взгляды, представления и чувства не меняются. Они воспринимают все буквально, с холодной точностью бережливых и дальновидных людей. Когда горцы судят о человеке с точки зрения нравственности, они никогда не выносят безоговорочного суждения. Даже их обыкновение полагаться на Библию не смогло повлиять на эту склонность: они хоть и говорят постоянно о нечестивцах и безбожниках, ссылаясь на Писание, но всегда только для условного порицания, а не для осуждения человека, которого знают.

Зато они всегда преувеличивают мощь природных сил: малейшая буря уже сбивает с ног, а малейший паводок смывает всю долину…

Прекрасно зная эту особенность горцев, я с недоверием отношусь к их разговорам об опасности в горах. В силу своей чрезвычайной зрелости, богатого многообразия чувств и способности усмирять их, они полноправно участвуют в миросозидании, тем не менее сохраняя первобытность перед лицом природы…

Старик Финиельс, чувствуя мое недоверие, упорно пытается меня убедить:

— Я помню Кампанетт и те времена: бывали такие суровые зимы, что по два месяца не приходили вести из горных хуторов. Если кто умирал, тело прятали в снег, в двадцати метрах от дома, и хоронили только весной. За все это время оно не портилось, словно смерть наступила накануне…

Теперь почтальон доходит до этих деревень в любое время года, за исключением двух или трех непогожих недель: можно подумать, дорога повлияла на климат в горах, и для местных поселений и сторожек оно так и есть.

Но я уже говорил: едва свернешь с дороги направо или налево — тебя встретит стародавняя зима. Как-то раз, лет пятнадцать назад, даже видел ее, и мне есть что рассказать. Хотя ноги мои были тогда здоровее и крепче, я подумал, что пришел мой конец.

Было это до войны; господин Роллан приехал в усадьбу на Рождество с каким-то господином из Парижа. Зима стояла чудесная — в долине целыми днями светило солнце, и было сухо, но такая погода вполне могла обернуться ужасным ненастьем в горах.

В один прекрасный день господин приходит ко мне со своим парижским гостем.

— Финиельс, нам хотелось бы прогуляться до Эр-де-Кота.

— Там, наверху, много снега, и он не скоро растает. Сейчас не время для прогулок, особенно в Эр-де-Коте, где нет дороги. Если господин желает посетить этот пустынный край, лучше уж ему вернуться летом.

— Нам бы как раз хотелось увидеть самый нехоженый горный край в снегу; и лучшего проводника, чем вы, нам не найти. Вы должны нас сопроводить…

Я возражаю. Господин всячески уговаривает меня, и я в конце концов соглашаюсь.

Следующим утром в три часа мы отправляемся в дорогу, погода стоит очень тихая, ясная. Поднимаясь в Совеплан, проходим небольшой луг, и вот мы в пихтовом лесу: снега еще нет… В трехстах метрах от песочной насыпи мы оказываемся на теневой стороне склона, и вдруг понимаем, что под ногами снег: плотный, давнишний наст, толщиной полтора метра, наверное.

С рассветом мы добираемся до хребта; господа смотрят вокруг, насколько хватает глаз… Им открывается, как вы говорите, красочный вид: утренний туман опустился на долину, простираясь до снежной границы, он чем-то напоминает море. Где-то вдалеке, за этой пеленой, виднеются другие горы и дальние края.

— Финиельс, что это за большая белая равнина слева от нас?

— У вас за спиной гора Монтальс, она указывает путь вниз… а это не равнина, господин, скорее наоборот, высокогорье — Кос-Межан; оно почти такое же высокое, как здешние горы, но плоское, как гумно, и земли там не больше, и столько же камней…

— Значит, море у нас позади; его даже видно между вершинами нижних Севенн…

— Море показывается в хорошую сухую погоду, а сейчас вы видите только пруды со стороны Сет и Монпелье. И куда ни глянь — видимость такая же.

— Какой восхитительный обзор! — обратился к своему спутнику господин Роллан. — Это поистине одно из самых значимых мест Франции. За спиной у нас Центральный массив, слева долина Роны, а впереди Средиземное море. Это место силы, буйства первозданной природы, гармонии…

Они еще много чего говорили, я уже все не вспомню, а что-то и вовсе плохо понял; но слушал я их с удовольствием, потому что всегда любил разговоры умных людей. Когда я хорошо понимаю какую-то фразу, то запоминаю ее навсегда, как все, что я только что вам рассказал…

Пока мы разговаривали, солнце уже взошло… Настоящее летнее солнце, в лучах которого снежные прогалины рассыпались бликами по земле, подобно кузнечикам на лугу.

Идти было легко; мы скользили под буковыми деревьями, господа наслаждались прогулкой…

Мы дошли до Кампанетт: вы же знаете, сейчас от дома остались только стены. Господин попросил меня объяснить, что это за постройка. Парижанин заинтересовался и стал тщательно осматривать кладку:

— Вот видите, Роллан, какие монолиты и толщина. Это явно строили не вчера.

Потом они спросили меня, давно ли известно о Кампанетт, видел ли кто-нибудь из старшего поколения, как его возводили.

Затем, расположившись у ворот, мы перекусили, после чего я предложил им двинуться в обратный путь.

— Рано, — возразил мне господин Роллан, — нас не ждут до темноты… Пройдемте еще немного в гору, километра два-три, по старой скотной тропе.

Так мы и сделали… Время было, наверное, полдвенадцатого: солнце по-прежнему жарило, и снег сверкал, как росяные луга. Я уже чувствовал, что он становится мягче и проседает: иногда мы проваливались по колено, а порой по пояс.

Господа укрывались в тени под пихтами, где худо-бедно снег еще держал… Не сворачивая с тропы, мы прошли ущелье Трекумбос и спустились чуть в сторону Бузюж. И вдруг перед самым нашим носом видим лес, а тропы нет ни слева, ни справа. «Чертовщина, — думаю я, — сбились с пути». Оборачиваюсь и вижу Монтальс вдалеке, слева от нас. Я говорю: «Чтобы выбраться на тропу, надо свернуть направо». Господа держатся деревьев, так идем минут десять — тропы все нет. Лес в этом месте вековой, в его тени снег держится прочно. Неожиданно попадаем в подлесок, где снег настолько рыхлый, что мы тут же проваливаемся по пояс. А тропы нет как нет.

До сих пор господа весьма уверенно держались для городских жителей, но дальше им передвигаться было все труднее, да и сам я каждый раз сомневался, выберусь ли из сугроба. Я твердил:

— Тропа в двадцати метрах справа, под откосом снег будет прочный.

Но через двадцать метров тропы не было, только сугробы еще глубже.

И тут господин Роллан говорит:

— Вы с ума сошли, Финиельс, так нам не выбраться: вы берете слишком вправо, давайте возьмем левее и выйдем на прочный снег.

Я снова оборачиваюсь — гора Монтальс по-прежнему слева вдалеке. О том, чтобы идти на равнину и потеряться в пихтовом бору, не может быть и речи. Тогда я говорю:

— Не хочу с вами спорить, но я пойду направо: именно этот путь приведет нас в долину. Если желаете, поворачивайте налево, но тогда смерти не миновать.