Ру-бандит - Шамсон Андре

Наступила ночь: теплая, темная — не видно ни зги. Вот уж повезло: снег не схватится до утра, останется рыхлым…

Мы продолжали идти вправо, но тропы не было. Усталость брала свое, и еда закончилась. Парижанин проваливался в снег, как мертвец в могилу: постоянно приходилось останавливаться, чтобы он перевел дух… Всю ночь мы метались в снегу, как обезумевшие псы…

Утром подморозило, идти стало легче. Но местность казалась теперь незнакомой, и я вертел головой во все стороны, — пытаясь выяснить, где мы; шел я все так же вправо, как одержимый, сам не понимая, зачем… День опять ожидался теплый, и я знал, что снег снова будет таять…

В итоге мы целый день бродили по плато и только лишь в пять вечера вышли к Бори-де-Коту, оголодали как волки и устали вусмерть…

Старик Лирон подхватил:

— А сын сторожа из Кап-де-Кота погиб в прошлом году во время пурги — замерз в пятидесяти метрах от своего дома…

И ведь крепкий был и горы знал. Воевал в пехоте, всегда в самых опасных местах. Женился после войны и остался в Сен-Жане; работал в ткацкой мастерской и зарабатывал неплохо, особенно в последнее время…

На прошлое Рождество ему втемяшилось поехать в горы к отцу. День выдался погожий, и у жены, оставшейся в Сен-Жане, не было причин для беспокойства.

Весь день в долине стояла прекрасная погода, но вечером горы накрыла сильнейшая вьюга.

Вы же знаете, до горной сторожки на Кап-де-Коте добраться не так уж сложно. Она стоит почти на дороге, с той стороны, которая лучше всего защищена от ветра сверху. Но именно здесь тогда разразилась буря.

Ветер завьюжил сугробы, отрывая ледяные куски, которые прыгали по снежному насту, словно блинчики, пущенные по воде детьми: и этот снег, и этот лед кружили всю ночь, как в водопаде во время таяния.

А сторож, не ожидая сына в гости, закрыл двойные двери и спокойно лег спать.

Никто не знает, что пришлось пережить молодому человеку этой ночью около дома, где спал его отец…

На следующий день буря унялась, и старик, улучив момент, пошел смотреть, много ли бурелома — такая у него работа, следить за деревьями: зимой, потому что пурга, а летом — пожары.

Помните, в пятидесяти метрах от сторожки мостик: в ту ночь с одной его стороны все замело снегом, а с другой — нет. Проходит старик по мостику, глядит — из-под снега торчит солдатский мешок; он наклоняется поднять его, и видит: под мостом получилось что-то вроде снежного грота или пастушьей хижины, а там его сын сидит — глаза открыты, кулаки прижаты ко рту, окоченел насмерть.

— Так что, вы должны понимать, — продолжает Финиельс, — зимой с горами шутки плохи…

Вот почему все местные думали, что Ру в конце концов сдастся.

Говорили, будто он спустится с гор перед снегом, вместе с кабанами… Но снег выпал, а Ру-бандит все не объявлялся.

Жандармы по-прежнему обходили дозором Совеплан, но никак не могли обнаружить нашего беглеца. Однажды, когда смеркалось, они увидели его и чуть не поймали: несколько раз выстрелили из ружья, но поторопились, да и расстояние было слишком большое…

В тот день я трудился на винограднике на дальнем косогоре, со стороны четырех дорог. Этот виноградник ближе всего к горам, в наших краях выше виноградников нет. Издавна сохранилось несколько виноградных террас — немного песчаной земли и кремень, которым хоть огонь разводи; вино мы делаем, может, не первосортное, но я к нему привык и люблю его пить. Да и виноградничать мне не сложно — лоз осталось там очень мало и за ними требуется бережный уход…

Так вот работаю я себе в этом красивом солнечном уголке и вижу — по дороге под виноградником, метрах в трехстах, идут жандармы. Было около пяти, уже повернуло на весну, смеркалось, и из долины поднимался туман. Оба «синих мундира» медленно направлялись к Совеплану; я подумал, что они хотят осмотреть окрестности, все по той же причине… И неудивительно: не первый раз они шли с проверкой. Ясное дело, им поступил приказ из города: там очень хотели, чтобы Ру-бандита поймали, потому что случай его развязывал языки и был дурным примером даже для тех, кого он особенно приводил в ярость…

Итак, пока светло, я завершаю свои дела, убираю инвентарь в лачужку на краю виноградника, собираюсь спускаться вниз. Прыгая по террасам, вдруг слышу со стороны Совеплана выстрел, причем не охотничьего ружья, а сухой щелчок военного карабина. Про жандармов я уже забыл и, остановившись, удивляюсь:

— Кто же пошел на кабана в такой час?

Поворачиваюсь к Совеплану, через несколько секунд со стороны лугов на теневом склоне хлесткими хлопками раздаются еще три выстрела.

— Черт, — говорю я себе, — это же перестрелка, — и добавляю, сразу вспомнив про жандармов, — пожалуй, так и есть, они застали Ру врасплох возле хутора и прикончили его.

Мне очень хотелось посмотреть, что произошло, но я боялся: вдруг парень лежит у дома мертвый или тяжело раненый, и умирает на глазах у матери? Из-за Финетт и ее дочерей было бы не очень понятно, что делать дальше, и поэтому я, как ни в чем не бывало, вернулся к себе, почти уверенный в смерти Ру.

У нас, как обычно, все уже обсуждали случившееся. Кто-то видел жандармов, кто-то слышал выстрелы, и было вполне очевидно, что Ру-бандита убили, когда он пробирался к своему хутору.

Всем хотелось тотчас убедиться в этом, но нас останавливал страх очутиться рядом с трупом лицом к лицу с семьей убитого. Тщетна была наша ярость при мысли, что Ру, возможно, только что погиб смертью солдата; нам стало как будто жаль его.

Мы ожидали, что вот-вот прибудут жандармы, но те появились только в девять часов, когда мы уже начали закрывать двери. Стараясь не привлекать внимания, они прямиком направлялись в Сен-Жан. Лирон заприметил их и, сделав знак остановиться, спросил:

— Сегодня, стало быть, кто-то охотился на горном склоне?

— Время прошло, — ответил бригадир, — охота запрещена.

— Некоторым можно охотиться без разрешения.

Но жандармы продолжали путь, не выказывая желания поговорить. Я стоял на пороге своего дома и, услышав Лирона, тоже подошел с вопросом:

— Вы никого не видели на горе?

— Сегодня никого, — ответил бригадир на ходу.

— Упустили, — сказал мне Лирон, и на этом мы разошлись…

Он был прав; подробности выяснились потом, но мы с самого начала поняли, что произошло… Сидя в засаде у хутора, жандармы увидели, как на пихтовой полянке появился Ру. Бригадир, должно быть, слегка опешил и стал кричать, чтобы Ру сдался, а тот был еще на самой опушке леса, метрах в ста от них. Он тут же бросился в чащу, и жандармы пустили четыре выстрела по нему, но прицелиться толком не смогли: он бежал, да и темно. Ру скрылся, а гнаться за ним посреди ночи они не решились: особого смысла в этом не было, ведь они не знали, как пройти по горам — где срезать, а где легче идти…

Вот почему вид у них был не особо довольный, и говорить они ни с кем не хотели.

В том году зима в горах окончилась скверно. Неделю в нашем краю бушевала пурга. Она пришла из Роккальты и обрушилась на Люзетт, а назавтра Люзетт как будто вернул ее снова в Роккальту.

После этой бури ненастье явилось к нам из Руэрга, и на две недели зарядил дождь, — не осенний ливень, готовый бурым потоком обрушиться с гор и набедокурить в долине, а затяжной моросей, сквозь который изредка, на часок, проглядывает солнце… Сами знаете, в такую непогоду легко заболеть чахоткой, и согреться невозможно — сырость повсюду — на простынях, на стенах, на камине, на каменном пороге. Со снегом погода мягче, меньше зябнешь, а с этой изморосью — дрожишь весь день… И для Ру время было тяжелое: его убежище в горах наверняка затопило…

А зима проходила, унося с собой и снег, и дождь. Больше мы о Ру ничего не слышали и думали, что он не пережил ненастье. Люди говорили:

— Не пошел со всеми и ведь ничего не добился. Наверное, сгинул в горах, а вот с войны, глядишь бы и вернулся.

В начале весны, как обычно, мне предстояло ехать через Совеплан на повозке.