Свои люди - Сохрина Анна

Дача во многом спасает меня от эмигрантских невзгод и даёт бодрость духа.

Главное — в нашем «Бабочкино» подобралась изумительная компания. Справа от нас стоит дача Рабиновича, слева хозяйство Шапиро, по диагонали домик Левина, чуть дальше проживает Кац.

— Когана не хватает, — сказала приехавшая из Израиля родственница…

— Коган живет на соседней улице, — ответила я.

Действительно, наше садоводство уникально — можно подумать, что кто-то хитроумный задумал некий социальный эксперимент по интеграции, но многого не учёл. На сегодняшний день из 200 домиков 120 купили русские евреи-эмигранты. Умные головы из садоводческого правления, где у нас есть два представителя от «русской» секции, догадались написать проект в сенат и получить неплохие деньги на интеграцию новых жителей Германии.

Кто кого и куда интегрирует, и по сей день большой вопрос.

Немцы, по-моему, и сами не заметили, как в одно прекрасное лето оказались в национальном меньшинстве.

Когда-то все дачные домики были выделены гэдээровским служащим. Потом один из них продал домик еврейской семье, семья оказалась большой и дружной, к ней на выходные потянулись многочисленные родственники и друзья, и «Бабочкино» пришлось всем по сердцу… Следующий освободившийся домик купила сестра мужа, ещё один — золовка, а потом подоспели кузины брата, к ним приехали их студенческие друзья и… В общем, когда дачу купила я, то на следующий год в нашем садоводстве обосновались семьи трёх моих приятельниц и коллега сына. Потому как отдыхать и веселиться на природе лучше всем вместе, в хорошей компании, тогда можно всласть потрепаться, выпить и закусить, погрилить нежные бараньи рёбрышки и полакомиться сочной черешней, сорванной прямо с дерева. Благо у них тут широта Киева и всё вызревает, не то что в сыром и холодном чахоточном Питере…

Да что говорить — рай земной, особенно при хорошей погоде. И кто от такого откажется по доброй воле и по приемлемым ценам?

Наша дачная жизнь обычно протекает в коллективных формах.

— У вас тут местный кибуц! — изрекла моя израильская кузина.

В жаркий полдень на озеро с оравой детей, собранных со всех дачных улиц, отправляется сосед Фима, ему поручена почетная роль пионервожатого. Пока все заняты и лениво копаются в земле или пьют утренний кофе на верандах, Фима смотрит за детьми. Через час на пляж посылается Гриша с большой сумкой-холодильником, нагруженной обеспокоенными еврейскими мамашами, а вдруг дети уже проголодались! Дети срочно выуживаются из воды, брызги и визг прекращаются, и на зелёной лужайке воцаряется тишь и покой, прерываемый сосредоточенным чавканьем. С опорожненной сумкой Фима благополучно уезжает, а за детьми остаётся смотреть Гриша.

С утра под забором на велосипедах сидят дачные кавалеры моей дочери. И вообще, если по дорожкам садоводства бегает ребёнок, то он из наших семей — не ошибёшься.

— Просто филиал еврейской школы… — удивилась моя дочь, приехав впервые.

— Что ты хочешь? Немцы не любят размножаться, — пожал плечами мой муж.

Своими громкими воплями и эмоциональными призывами выйти на улицу дочкины кавалеры будят весь дом. Из дома напротив вылезает невыспавшийся и помятый немецкий сосед по имени Олаф.

«Олух царя небесного» — так окрестили его мои приятельницы.

— Тише! Тише! — кричит он раздражённо.

Мир после его вчерашних возлияний выглядит совсем недружелюбно. Олаф вообще-то неплохой мужик и частенько помогает мне чинить газонокосилку, но любит выпить, а выпимши громко поёт немецкие марши. Марши нервируют наших стариков, в чьих ушах они, сами понимаете, как звучат и что напоминают. Но малолетним внукам надо быть на свежем воздухе, а внуки — это всё-таки главное. Дети по будням работают и приезжают лишь на выходные, и старики согласны терпеть.

Немец Олаф очень любит знакомиться с русскими женщинами. Как только ко мне приезжают мои незамужние подружки, Олаф, приняв на грудь стакан-другой, спешит представиться. Каждой он рассказывает, что ходит в «Фольксхохшуле» на курсы русского языка и копит деньги на поездку по Транссибирской магистрали. Он почему-то считает, что поездка в Сибирь, кстати, довольно популярная у немцев, считающих, что это крутая экзотика, должна быть очень привлекательной и повышать его акции в глазах русских подруг.

— Уж лучше бы на Мальдивы позвал, — вздохнула приятельница. — За те же деньги… Вот уж действительно олух.

В летний зной я не спеша иду по дачной улице.

— Изя, где Лёва? — слышится из-за кустов.

— Лёва пошел к Фиме…

Так и живём.

Если быть объективными, то приходится признать, что немецкие участки всегда можно отличить от русских по ухоженности и красоте. Не то что наши люди совсем не любят работать на земле, а просто у них, я подозреваю, нет подобных исторических навыков, и, если бы в садоводстве среди участков проводилось социалистическое соревнование, как в прежние времена, то соседи-немцы вышли бы победителями с большим отрывом.

Через забор на участке Рабиновичей раздаются громкие крики.

— Роза, где тяпка? — страстно кричит бабушка Циля своей дочери. — Ну, что ты мне даёшь, бестолочь! Не эту, а ту, короткую, с зелёной ручкой!

Циля уже пять лет сидит в инвалидном кресле, но не укротимый дух красной комиссарши, несмотря на парализованные ноги, ничуть не ослабел. Сейчас Циля хочет засадить грядку укропом и бедная Роза уже битый час стоит рядом, подаёт инструмент и покорно толкает коляску.

— Они же все бездельники, — убедительно говорит мне Циля, бросая выразительный взгляд на своих домашних. — Роза, не стой истуканом, а налей ведро воды… Вот у меня на даче в Подмосковье вырастали такие кабачки! — Циля выразительно разводит руками. — И если бы не я, — продолжает она, — то здесь бы кроме сорняков ничего не росло. Одна я только на этой земле и работаю…

Раз в году летом по участкам ходит специальная комиссия, в немецких садоводствах принято соблюдать определённый порядок — столько-то метров засеять овощами, столько-то цветами, на участке в обязательном порядке должна быть подстрижена трава и произрастать определённое количество плодоносящих деревьев. «Орднунг мус зайн», как говорят немцы. В первый год дачевладения нам это было в диковинку.

Итак, через пару дней ожидается приход комиссии, состоящей сплошь из немцев, а значит, послабления ждать неоткуда, и мои встревоженные соседи весь вечер напряжённо совещаются на предмет приведения участка в порядок. Наконец, за полночь народ расходится.

— Ну, что вы решили? — спрашиваю я мужа.

— Скинемся и наймём садовника…

Вот оно — различие ментальности.

Дачу мы купили три года назад, у немца-вдовца. Надо сказать, что домик и участок были в идеальном порядке. Войдя в благоустроенные, вылизанные до стерильной чистоты комнаты, а особенно спустившись в подвал, я осознала до глубины души, что немцы — таки великая нация. Каждый гвоздик и шурупчик лежал в отдельной коробочке, любовно отсортированный по качеству и формату, а сельскохозяйственной техники было столько, что я ещё долго выясняла у соседа, что это и зачем нужно. Особенно меня потряс маленький пылесосик для уборки осенних листьев.

В кухне (учтём, дело идёт о маленьком садоводческом домике в 24 квадратных метра, больше не разрешают строить строгие садоводческие правила) стояла машина для мойки посуды, а над ней полка с шеренгой моющих средств. Гели и шампуни были на все случаи жизни, а моя приятельница-переводчица, тщательно изучив все надписи на флаконах, нашла даже специальный шампунь для мытья маркизы. Я, честно говоря, до покупки дачи не знала вообще, что такое маркиза, а не только о моющем средстве, которым её надо мыть.

В немецком хозяйстве было предусмотрено всё и на все случаи жизни.

Мой муж, найдя в подвале огромное количество всяких «железок», пришёл в мальчишеский восторг, с энтузиазмом стал там рыться и всё рассматривать, и уже через две недели навёл свой «порядок». Теперь, чтобы что-то найти, надо переступить через груды разбросанных инструментов и гвоздей и, чертыхаясь, часами перерывать всю кучу.